Кроваво-красная машинка - Мари-Од Мюрай

— Уж не опрокинули ли вы шоколад на свое прекрасное белое платье? — пошутил я.

Соланж вознаградила меня прелестной недовольной гримаской, очень неестественной.

— Вы не принимаете меня всерьез, мсье Азар. И, конечно, повод у вас есть. Я и сама, не стань моя мать сумасшедшей…

Я подскочил:

— Ваша мама сошла с ума?

— Сошла с ума… ну то есть… после исчезновения отца мама совершенно замкнулась в себе. Потом у нее пошатнулось здоровье. За последние годы она сильно постарела и принялась рассказывать что-то… довольно странное. Она не доверяет абсолютно никому. Я устроила ее в пансионат. Она говорит персоналу, что я хотела отправить ее в психиатрическую больницу, что я опасна и мой отец был безумен!

— Ваш отец… вы говорите, он «исчез». Он умер?

— Не знаю. Мама утверждает, что он ушел из дома, когда мне было четыре года, и больше не подавал никаких признаков жизни. Но мне кажется, что в том чайном салоне был один мужчина… Да, был мужчина.

Она на секунду умолкла, словно произносимые ею слова открывали что-то для нее самой.

— Этот человек не был моим отцом, — добавила она. — Он и сейчас у меня перед глазами. Я была очень маленькой. И он мне не нравился. Он часто брал маму за руку. Отец тогда еще жил с нами, в те времена мои родители часто ссорились.

— Из чего можно было бы заключить, что вы очень точно помните сцены, когда вам было два или три годика.

— Да, — ответила Соланж, словно это само собой разумелось. — Кстати, сейчас я понимаю: этот мужчина, должно быть, был маминым любовником, поэтому отец и исчез.

— Это может объяснить твою тоску-печаль, — вмешалась Катрин. — Аромат шоколада напоминает тебе тот чайный салон, где твоя мама встречалась с мужчиной втайне от твоего отца.

— Проще некуда, — пробормотал я.

Вот только, подумалось мне, мы теряем память о детских годах — и от первых лет нашей жизни остаются лишь образы, еще более смутные, чем сны, а вовсе не воспоминания, которые так же легко нанизываются одно на другое, как жемчужинки на ниточку. Мне хотелось проверить, как далеко в такой достоверности зайдет Соланж:

— Если я коротко перескажу вашу мысль, то ваша мать имела любовника. Ваш отец узнал об этом и ушел.

— Ушел ли? — прошептала Соланж. — Отец любил меня. С чего ему просто так в один прекрасный день взять и бросить меня?

— Если он не ушел и исчез, — сказал я, — значит, он мертв.

— Да.

Голос Соланж стал решительным. Но мне действительно нужно было узнать, до какой степени…

— И если он мертв, ваша мать и ее любовник — они что, были причастны к его смерти?

Она всплеснула руками, словно отвергая мое предположение. Но глаза смотрели не мигая.

— Так да или нет? — настаивал я.

— Знаю, как ужасно, если дочь может подумать о своей матери такое, — пролепетала Соланж.

Она покачала головой, будто с головы до ног опутанная подозрениями; теперь ее всю трясло.

— Но вы думаете именно так, — прошептал я.

Никакого отклика. Соланж не пошла до конца. Она поднялась:

— И правда, ведь я мешаю вам работать. Побегу домой.

Уже у дверей Соланж лихорадочно порылась в своей сумочке и протянула мне конверт.

— Это адрес моей матери… тот самый пансионат… Если б вы могли избавить меня от…

Она не закончила фразы и стремительно исчезла.

Я вернулся к Катрин, та казалась очень взволнованной.

— Вот это я понимаю, загадка! — восклицала она. — Подумать только, что простая чашка шоколада…

Я перебил ее:

— Шоколад был только предлогом. Соланж Лакруа приходила рассказать о своих подозрениях.

Я помахал конвертом:

— И уполномочить меня на ведение расследования…

И я швырнул конверт на кучу бумаг.

— Как будто у меня нет других дел!

На следующий день, решив немножко разобрать бумаги, я не нашел конверта.

— Однако мне кажется, что…

Я застыл, пораженный внезапной очевидностью: адрес пансионата унесла Катрин. Ей захотелось поиграть в охотницу за тайнами. Я проворчал:

— В конце концов, если ей это нравится…

К исходу этого утра я нервничал все больше и больше, пока наконец не встревожился всерьез. Эта история мне не нравилась.

— Алло, Фредерик? А вашей сестры нет? Ах, взяла машину и уехала. И вы не знаете…

Фредерик Рок сообщил мне, что его сестра теперь сотрудничает с агентством по уходу за пожилыми людьми, и продиктовал адрес пансионата, где она после обеда должна появиться.

— Агентство по уходу за пожилыми людьми, — повторил я. — Вот так штука, да. А вы не собираетесь туда же, а, Фредерик?

И, рассмеявшись, я повесил трубку.

Решиться на такое Катрин, несомненно, убедила Соланж Лакруа, чтобы та смогла пройти в пансионат. Мне оставалось последовать ее примеру и назваться социальным работником. Я вызвал такси.

Директриса заведения была слегка ошарашена моим появлением:

— Опять! О, то есть я хочу сказать, что это прекрасно. Но обычно социальные работники приходят по четвергам.

— Теперь по вторникам и четвергам.

Когда я выразил желание повидаться с мадам Лакруа, директриса снова подняла брови от удивления:

— Но у нее уже есть посетитель.

Я объяснил ей, что теперь мы будем приходить вдвоем. Когда я вошел в комнату старой мадам Лакруа, Катрин даже бровью не повела.

— Мы говорили о прошлом, — только и сказала она.

Мадам Лакруа не успела собрать в шиньон свои длинные седые кудри, ниспадавшие сейчас на плечи и придававшие ей полубезумный вид. Она бросила на меня взгляд, пронзающий насквозь, после чего заговорила неизменно хныкающим голоском о том, что персонал вскрывает почту, пища полна микробов и покупается по дешевке, а лекарства впихивают насильно.

— Говорят, от давления. Да правда ли так? На меня действует как снотворное. А это ненормально, малышка моя, ненормально. И как тут не остерегаться всего на свете!

Речь ее становилась все отрывистее, а взгляд — все подозрительнее.

— Вы ведь явились по просьбе моей дочери, э? — вдруг спросила она.

Хоть мы бросились ее разубеждать, она заявила, что настало время прогулки, и потребовала, чтобы я подал ей трость. Затем удалилась не попрощавшись, как будто мы были достойны интереса не более, чем мебель. Я смотрел, как она идет по коридору, с силой стуча тростью об пол. Тук, тук.

— А Соланж-то права, — прошептала Катрин, — эта женщина с придурью.