Перышко из крыла ангела - Екатерина Неволина

После операции Марина была очень слаба. Она лежала на кровати в небольшой больничной палате. Щеки ее совсем запали, вокруг глаз лежали густые темные тени.

– Мне больно, – жаловалась она. – Попроси для меня еще обезболивающего.

А еще, когда с ней была только Таня, она тихо спрашивала ее про Ника.

Отец так и не позвонил.

– Его отправили в срочную командировку, – на ходу придумывала Таня. – Он не хотел ехать, но пришлось. Знаешь же, как нелегка судьба журналиста.

Марина молча кивала, а на следующий день снова спрашивала о нем.

Сидя в жаркой, нагретой солнцем, похожей на огромный аквариум, больничной палате, Таня иногда думала, что время обходит их стороной. День казался ей бесконечным. Но нет, стрелка все-таки иногда двигалась.

Таня стояла у раскрытой балконной двери и думала, что отсюда, с седьмого этажа Онкологического центра на Каширке, рукой подать до неба. И небо будто давило на ее узкие плечи всей своей тяжестью. Если бы не мама, Геннадий Сергеевич и Михаил, она бы точно не справилась с этой ношей.

Марина сначала смущалась, каждый раз сурово замыкаясь при появлении Таниной мамы. Но та будто не замечала этого. Бодрым, деловитым голосом спрашивала больную о здоровье и, рассказывая последние новости, выгружала из огромной сумки, которую всегда тащил за ней Геннадий Сергеевич, приготовленные самолично деликатесы, от которых по палате шел такой аппетитный запах, что не выдерживала и соблазнялась попробовать что-нибудь даже Марина.

Таня была очень благодарна маме. Она и не думала, что ее мама может быть такой… деликатной?..

И Марина вскоре привыкла к ней, стала отвечать легче, настороженность мало-помалу исчезала из ее взгляда, хотя, глядя на то, как крутится вокруг мамы Геннадий Сергеевич, она иногда вдруг снова мрачнела.

Михаил появлялся в палате нечасто, однако однажды даже дежурил у Марины целую ночь, несмотря на то что был по уши занят учебой. Тане казалось, что он тоже сильно изменился за последние дни.

Они почти не виделись – он постоянно спешил по каким-то делам, а расспрашивать его Таня считала неуместным. Захочет – скажет сам.

– Я хотела, если ты не против, поговорить о Мише, – немного нерешительно произнесла как-то Марина.

– Да? – отозвалась Таня, придвигая стул к ее кровати.

Она только что вошла в палату, и от нее так и веяло свежим ветром и солнечным настроением.

Марина чувствовала себя сейчас получше. Ей недавно поставили капельницу с сильным обезболивающим, и Таня с грустью смотрела на ее худую руку, лежащую поверх одеяла, на сгибе которой пластырем была закреплена игла, через которую в кровь вводился целебный раствор.

– Миша – он и вправду очень красивый мальчик, – продолжала Марина. – Он даже немного похож на Ника…

Таня удивилась: она не находила, что между ее темноволосым отцом и белокурым Мишей можно обнаружить хоть какое-то сходство. Наверное, Марине просто хочется видеть Ника буквально в каждом…

– Знаешь, Таня, они оба эгоисты…

– Погоди, – прервала ее девочка. – Ты не права. Миша – не такой. Я сама видела, как он спас котенка… И подавал нищим…

Марина слабо улыбнулась.

– Это все не то, Танечка, – сказала она. – Это – наносное. И знаешь, ты права, он какой-то очень правильный. Ангельский, что ли… И холодный. А Ник – он более живой, искренний…

Обида острой иглой кольнула Таню.

Да как Марина может сравнивать ее отца и Мишу! Миша никогда не поступил бы с ней так, как отец поступил с самой Мариной!

…Или поступил бы?

– Твоя кукла – ангел – вышла похожей, – снова заговорила больная. – Сколько я ни смотрела на Мишу, я не заметила на его лице чего-то такого, что бывает присуще живым. Он очень вежливый, спокойный мальчик. Но, когда он глядит на меня, мне иногда вдруг становится страшно. Я вижу в его глазах эдакую космическую пустоту. Ни страха, ни сочувствия, ни удивления. Когда он дежурил у меня, можно было подумать, что его вообще нет. Тишина, и только иногда – шорох перелистываемых страниц… Будто он – человек-невидимка…

– Хватит! – Таня резко поднялась со стула, и он с грохотом упал на кафельный пол. – Давай поговорим о чем-нибудь другом… Как ты себя сегодня чувствуешь? Поспала ночью?

– Как хочешь, – прошептала Марина и закрыла глаза.

А Таня, повернувшись лицом к окну, смотрела на чуть покачивающиеся под легким ветерком деревья. И не думала. Ни о чем.

Дни шли за днями. Почти ничего не менялось, только Марина все сильней и сильней впадала в депрессию.

Однажды ей было особенно плохо. Она проплакала всю ночь, а наутро отказалась съесть хотя бы кусочек. Даже появление Таниной мамы с ароматными вкусностями не оказало обычного целебного воздействия.

День был хмурым. С самого утра небо над Центром было плотно запеленато облаками. На балкон шлепались толстые голуби, почему-то совсем не похожие на ангелов небесных…

К полудню облака разошлись, стало жарко. Жара все набирала обороты, и в какой-то момент Таня почувствовала, что больше не может, что она задыхается и если не вдохнет сейчас же хоть немного воздуха, то непременно умрет.

– Иди домой, – предложила мама, заметив ее состояние. – А мы с Мариночкой тут поболтаем.

Мариночка молча смотрела в потолок, крепко сжав сухие, растрескавшиеся губы, но Таня действительно уже не могла находиться в больнице.

Она собралась, вышла во двор, постояла немного, жадно вдыхая свежий воздух.

И тут в голову ее пришла мысль, показавшаяся в тот момент удивительно привлекательной.

Почему она так легко отказалась от борьбы? Почему не настояла на встрече с отцом? Ник действительно озабочен своими проблемами, он и не представляет, как тяжело сейчас Марине. Надо просто ему это объяснить – и все.

Обрадовавшись принятому решению, Таня быстро дошла до метро, села в него и поехала на станцию, где стоял дом ее отца.

От метро до него было несколько автобусных остановок, и девочка решила пройти их пешком.

Она шла по раскаленному тротуару, смотрела на пыльную листву одиноких, словно старые искалеченные солдаты, деревьев и думала о том, как Москве сейчас нужен дождь. Хороший такой дождь – с грозой. Чтобы сверкала молния, торжествующе гремел гром, а льющаяся с небес вода, смывая всю грязь и скверну, широкими потоками неслась по усталым улицам города. Чтобы можно было петь и танцевать под дождем – и пускай какой-нибудь Торин считает ее сумасшедшей! Ей самой так нужен этот дождь!

Таня подняла голову к небу. Ну, разумеется, как назло, ни единого облачка. Нет ничего хуже жаркого лета в душной и пыльной Москве. Так невольно и Серому позавидуешь…

С такими мыслями она подошла к отцовскому дому. Оставалось только обойти его, чтобы оказаться перед подъездами. И тут девочка увидела нечто, заставившее ее оцепенеть.