Радуга для друга - Михаил Самарский

— Пойдём, говорю, — шикнула мама, — пусть посидят, успокоятся.

Нас оставили наедине. Сашка, ещё немного пошмыгал носом, погладил меня, поцеловал, я в ответ пару раз его тоже лизнул.

— Ну что ты, Трисончик? — вдруг спросил Саша.

Ты смотри, а я думал, что они уже и забыли о моём царском имени. Ну спасибо тебе, Сан… Нет, тоже скажу торжественно: спасибо тебе, Александр! Если бы ты знал, как приятно, что ты не забыл моё настоящее имя. Да после этого, можешь меня хоть чучелом называть, я не обижусь. Честное слово. Главное — помни имя моё, Саша. Не забывай, имя собаки — это её судьба, жизнь. Впрочем, как и у вас, людей. Ты знаешь, Саня, я тут недавно журнальчик потешный видел, «Собака» называется, хотя он и о людях. Так вот, благодаря ему, пока тут под дверью сидел, вас дожидался, стишок сочинил. Конечно, жаль, что я не могу тебе рассказать, но для наших друзей-читателей всё же озвучу, ибо книга-то переведена на людской язык. Слушай:

Иногда я думаю: собака

Никогда не станет человеком.

Только вот мне кажется, однако,

Что собаки — всё же человеки.

Понимаешь, Санёк, до чего я допутешествовался? Стихи начал сочинять. Ты уж, брат, в следующий раз не привязывай меня ни к каким столбам, не бросай меня одного. И своим строго-настрого накажи, чтобы тоже не поддавались ни на какие провокации. Не пускают, и чёрт с ними, лучше уйди. Отведи меня домой, я тут отдохну, а ты сходишь с кем-нибудь. Понял? Только не бросай больше меня. Договорились? Сашка молодец. Он мои мысли научился читать.

— Миленький мой, Тришечка, — говорит. — Родненький мой…

Недолго я в царях пробыл. Ну да ладно, обещал же не обижаться.

— … я больше никогда тебя не оставлю одного. Никогда.

Так и я же о том. Ладно, Санёк. Всё хорошо, что хорошо кончается. Пошли уже в дом. Голодный я, как человек.

Я же говорю: Санька мои мысли читает.

— Ну что же мы тут сидим, Триша? Ты же, наверное, кушать хочешь? Пошли, я покормлю тебя. Молочка налью. Пойдём, миленький. Пойдём.

Поел я славно. Никогда в жизни не ел такого вкусного корма. Этикетка вроде та же. Но вку-у-у-сно! Может, научились, наконец, корм для собак нормальный делать? Елизавета Максимовна вдобавок ко всему угостила меня любимой курочкой.

— Кушай, дорогой, — говорит. — Поправляйся, а то совсем иссох.

Вы не поверите, бабушка мне даже приятного аппетита пожелала. Я ем, а они все (кроме Сашки, конечно) стоят и смотрят на меня. Мне даже как-то и неудобно стало. Только вот после царского ужина я расстроился. И опять всё из-за людей. Мне было так стыдно: если бы не моя шерсть все бы заметили, что я превратился в варёного рака. Вот, честное слово, покраснел от кончиков ушей до самых пяток.

А вы послушайте, что трещит соседка:

— Иду, смотрю, собака сидит. Я сразу сообразила, что это ваш Тришка. Я к нему, а он гавкает…

Гавкнул бы я тебе сейчас за твоё враньё, да родственников не хочется пугать.

— … я думаю, нужно его поймать, да в подъезд затащить, а то, неровен час, снова убежит…

Господи, да как у тебя только язык от такой брехни не отвалится. Вы же свидетели, дорогие читатели! Ну, зачем же так врать?

— … я его тащу, а он сопротивляется, боюсь, думаю, вдруг как цапнет за руку…

Я бы и цапнул тебя сейчас, да скажи спасибо, что выдержка у меня железная. За такую гнусную ложь и нужно цапать. Но, увы, нельзя. За ложь кусать нам нельзя.

— Да ну что ты, — мама, видимо, уже почувствовала, что соседка лихо привирает, — такие собаки не кусаются.

— … но я всё же кое-как затащила его в подъезд, а потом уже и сюда, к двери.

Скажи ещё, на руках меня несла на пятый этаж. Стыдно. Очень стыдно мне за вот таких людей. Но, впрочем, какая разница. Пусть болтает… Главное — я дома, а Сашка мой рядом.

Если вам интересно, я могу рассказать, что произошло дальше. Иван Савельевич, когда у нас заканчивались деньги, говорил:

— Трисон, не расстраивайся. Это только кажется, что наступила чёрная полоса в жизни. В будущем она может показаться не такой уж и чёрной, а то и вовсе белой.

Так что, может, ничего страшного и не случилось. Чёрная полоса или белая? Давайте об этом поговорим во второй части нашего повествования.