Звезды под дождем - Владислав Крапивин

— Правда. Три дня назад.

— Горька… Плохо, да?

— Не знаю… Мать изводится.

— Горька, ты… Ты меня прости.

— За что? — как-то необычно ласково спросил Горька.

— За все. За вчерашний день.

— Ой, да ладно тебе. Я же понимаю…

— С этим Валеркой… Видишь, он…

— Да понимаю я. Куда тебе деваться, раз он сказал про брата… Наверно, у каждого человека должен быть брат…

— Наверно, — сказал Журка и поднял голову.

И Горька поднял голову. И убрал с глаз медные пряди.

— Я про это не раз думал, — сказал Горька.

— Про брата? Чтобы у каждого?

— Да.

— Тогда давай, — сказал Журка. После того, что было в зале, после спора и упорства, слез и решительности он чувствовал, что надо теперь говорить без ложного смущения — честно и ясно. Такая пришла минута.

— Давай, — отозвался Горька, и глаза его посветлели.

— Давай. Чтобы ты и Валерка, и Ришка, и я… Это же можно!

— Можно.

— Это будет в тысячу раз лучше машины…

— Какой машины?

— Да так, это моя фантазия… Потом я расскажу.

— Ты расскажи…

— Вот пойдем домой — и расскажу.

— Ладно… А как пойдем? Не в этом же! — Горька дернул себя за пышную манжету на узком рукаве.

"Да, в самом деле, — подумал Журка. — Но, значит, надо идти к Маргарите, просить, чтобы открыли раздевалку…"

— Нет уж, туда я больше не пойду, — сумрачно сказал он.

— Я тоже…

— Лучше уж так идти домой… Нет, правда. Три квартала пробежать. Если кто удивится и спросит, скажем: из драмкружка. Что особенного? А форму и сумки потом отсюда заберем.

— Тебе-то хорошо, ты все-таки принц. А я в этом клоунском наряде… Всем людям на потеху… Лучше уж совсем голым.

— Придумаешь тоже…

— А чего? Никто и не удивится, наоборот, скажут: молодцы. Скинули одежду, чтоб не замочить, и лупят в трусах под дождем!

— Под каким дождем?

— Ты что, не видишь?

За окнами прошелся по листьям резкий ветер, закрутились на асфальте пыльные вихри. И Журка наконец понял, что совсем еще не вечер, а просто надвинулась грозовая туча.

Мигнул розовый свет, а через несколько секунд прокатился над школой рокочущий гул. И ударили по стеклам большие капли.

— Ура! — сказал Журка. — Погода за нас! Ну-ка, расстегни мне сзади воротник…

— Давай… Готово. Журка, а зачем у тебя галстук под майкой? Я еще утром заметил…

— Надо. На счастье.

Они скатали в тугие муфты свои придворные доспехи и выскочили в тамбур. Дождь с нарастающей силой бил по автобусам у крыльца, над серебристым фургоном висела белая водяная пыль.

— Ну, дает, — сказал Горька и зябко переступил тонкими ногами.

— Да ничего, прорвемся! Нам не страшен серый волк! Бежим?

— Ага! Раз, два…

— Нет, постой! Вот как трахнет гром — сразу рвем!

Гром трахнул немедленно. И они бросились под упругие безжалостные струи. Ой-ей-ей какие холодные!

Но это сперва холодные. А потом ничего. Только очень уж здорово хлещут.

Сквозь ливень, сквозь мгновенные розовые вспышки и грохот майской грозы Журка и Горька мчались вниз по Крутому переулку. Журка почти захлебывался ливнем. Скользкий асфальт больно бил по босым пяткам и вырывался из-под ног. Промокший галстук (Журка его так и не снял) прилип к телу. Было жутковато и весело.

— Журка, не отставай!

— Я лечу! Только очень скользко!

Их обгоняли бурливые ручьи. Вернее, это был уже один поток, несущийся по мостовой и тротуарам.

Внизу, недалеко от Парковой улицы, вода с ревом срывалась в черный провал — в широкую, сантиметров тридцать, щель, которая открылась на мостовой и как бы разрубила правую часть дороги.

— Во какая пасть! Водопады глотает! — на бегу крикнул Горька. И оглянулся: — Журка, ты что?

А Журка стоял. Вода бурлила у его щиколоток и уносилась в гудящую пустоту. Журка сделал осторожный шаг — ближе к провалу. Пласт лопнувшего асфальта упруго закачался под ступнями.

— Ты что! — заорал подлетевший Горька. — Смоет! Или провалишься!

— А что там такое?

В это время огненная линия полоснула над крышами и трахнула так, что, казалось, на секунду остановился дождь. А потом захлестал пуще прежнего. Черная пустота втягивала в себя потоки.

— Что там? — опять крикнул Журка.

— Черт его знает! Какой-то подземный канал открылся или труба! Канализация какая-нибудь!

— Нет! Там целое подземелье! Как это могло случиться? Под самой дорогой! Крепеж разрушило, что ли?

— Не знаю! Потом разберемся! — закричал Горька. Струи лупили его по худым плечам и по голове с облипшими волосами. — Бежим!

— Подожди! А может, это подземный ход с Маковой горы?

— Может быть! Бежим!

Но Журка стоял. Он-то был сыном шофера. Он знал, что случится, если на скользкой дороге врежется передними колесами в эту щель автомобиль.

— Машина может грохнуться!

— Да не грохнется! Здесь они не ходят!

— А если на улице Мира опять проезд зальет? Все машины сюда повернут!

— А что делать? — крикнул Горька и присел от громового удара.

— Беги в школу! Скажи кому-нибудь, чтобы позвонили в ГАИ. Егору скажи!

— Бежим вместе!

— Да нельзя вместе! Я сигналить буду, если поедут! Вот, галстуком! — Журка дернул на шее слипшийся галстук. — Беги, ты в кедах, а у меня ноги скользят!

Горька рванул навстречу потокам и ливню. И на середине переулка скрылся за водяной завесой.

Журка оглянулся. До этого момента он не чувствовал холода, он был как бы сам частью стремительного дождя. Но сейчас задрожал.

Над тротуаром на высоте второго этажа горело окно. Там, в доме, зажгли очень яркую лампу, и широкий квадратный луч пробивался сквозь сверкающую толщу ливневых струй. Он чуть наклонно шел над мостовой и рассеивался на другой стороне улицы.

Журка машинально встал под этот луч, будто здесь было теплее.

Видимо, над Крутым переулком был самый центр грозы. Молнии стреляли уже не розовым, а белым светом, и гром трахал за ними сразу, без малейшей задержки. Журка пригибался от взрывов электрического треска, но делал это машинально. Он знал, что грома бояться нечего…

После очередного удара он не услышал, а скорее угадал, что сверху надвигается машина. И правда, за стеною ливня забрезжили размытые пятна горящих фар, а чуть позже проступил квадратный силуэт автобуса или автофургона.