Хроника гнусных времен - Татьяна Устинова

— В машине. Насть, — сказал он быстро, — мне сначала нужноувидеть Соню. Можно? Или она стоит голая посреди комнаты?

— Зачем сейчас? Господи, ты ее только расстроишь! Мама,подожди, я тебя сама накрашу. Зося Вацлавна, свечи нашли? Кирилл, иди закостюмом. Мы сейчас опоздаем!

— Настя.

Она замолчала на полуслове и уставилась на него.

— Пошли, — велел он и потянул ее к лестнице, — мне нужнопоговорить с Соней. Давай-давай. Пошли.

— Слушай, — засмеялась она, — я понимаю, почему твой бизнеспроцветает. Отвязаться от тебя невозможно.

— Ты очень красивая, — шепнул он, когда они поднялись полестнице и оказались как бы над эпицентром тайфуна, — я не ожидал, что тыокажешься такой красивой.

— Это что? — спросила она подозрительно. — Комплимент?

На ней было узкое нежно-зеленое платье до пола. Кириллничего не понимал в женских платьях, но это было самое выдающееся из всех, чтоон когда-нибудь видел. И жемчуг на стройной шее был на удивление кстати, иволосы подняты вверх и заколоты как-то необыкновенно, и глаза были как у леснойколдуньи — огромные, зеленые, страшные.

— Что мне делать? — спросил Кирилл жалобно. — Как жить?

Она засмеялась и поцеловала его.

— Хорошо, что я еще губы не накрасила. И не приставай комне, я и так нервничаю! — Она стряхнула его руку со своей голой спины и открыладверь. — Соня, Кирилл приехал! Я его привела. Девочки, здесь все одеты?

— Она меня привела! — пробормотал Кирилл и шагнул в Настинукомнату.

Окна были распахнуты, и ветер шевелил лимонные шторы, ивезде были цветы, даже на полу за диваном стояла пузатая ваза. На кровати подцветастым пологом валялись какие-то коробки, ленты, свертки в бантах исверкающей подарочной бумаге. Две незнакомые девицы щебетали у туалетногостолика, на котором среди флаконов и тюбиков почему-то оказались туфли — солнцепереливалось в пряжках.

Соня неподвижно стояла перед зеркалом и обернулась, когда онвошел.

— Кирилл!

Девицы замолчали. Взметнулись белоснежные пышные юбки,пролетел шлейф, открывая остроносые туфли и белые чулки, задрожал локон,искусно выложенный парикмахером вдоль длинной шеи, и Соня кинулась к нему, иобняла, и прижалась щекой к его майке.

— Как хорошо, что ты приехал!

— Конечно, приехал. Еще бы я не приехал!

— Я же тебе говорила, не надо ее расстраивать, — сказалаНастя позади него и шмыгнула носом, — но тебя разве остановишь!

— Сонечка, я привез тебе цветы, — быстро проговорил Кирилл,— я тебя поздравляю. Я так… рад за тебя!

Он оглянулся на Настю, но она не стала ему помогать.

— И я рада, — сказала Соня, оторвалась от него и посмотрелаему в лицо.

Глаза у нее сияли, зубы блестели, кожа была розовой исвежей. Шея у нее неожиданно оказалась длинной, и талия нашлась, и грудь ввырезе белого платья.

— Я хотел тебе сказать… — начал он, снова оглянулся на Настюи замолчал.

— Мы пойдем вниз! — объявила догадливая Настя, — девчонки,пойдемте вниз. Кирилл, нам уезжать скоро, ты не забыл? Ты же еще без костюма!

— Зато мне не надо делать макияж, — пробормотал он.

Ему хотелось, чтобы все побыстрее закончилось. Девицыпроследовали к выходу, и у самой двери он поймал Настю за хвост платья и втянулобратно.

— Ты что?

Он вздохнул и захлопнул дверь.

— Я хочу кое-что тебе подарить, — быстро сказал он Соне иполез в портфель, — прямо сейчас, пока ты еще не вышла замуж.

Соня переглянулась с Настей, и Настя переступила ногами ивытянула шею, чтобы посмотреть, что он собирается дарить. Даже по ее носу быловидно, как ей любопытно.

Он выудил из портфеля квадратную плоскую коробку. Оченьпростую бархатную коробку.

— Вот, — сказал он и сунул коробку Соне в руки, — это тебе.Может, ты наденешь?

Соня еще раз взглянула на Настю, потом на Кирилла иосторожно и неумело открыла крышку.

— Господи, — прошептала Настя, — ты ненормальный.

Двадцать один сапфир, двадцать один бриллиант, стараяголландская работа. Середина девятнадцатого века, если он правильно запомнил.

«Все, все, — дружелюбно прокаркал Франц Иосифович, когда онзабирал ожерелье, — все почистили, все привели в порядок. Барышня будет рада.Такая милая, такая несчастная барышня. Свадьба, да. Теперь это счастливаябарышня. Верно, Михаил Эрастович?»

— Кирилл, — не отрывая взгляда от ожерелья, едва выговорилаСоня, — откуда оно… у тебя?

— Я его купил, — ответил Кирилл, — у двух стариков-ювелиров.Они пьют кофе, когда стреляет пушка. Знаешь таких?

— Как — купил?

— Так. Купил.

Чья-то слезища капнула на синий бархат, Кирилл не разобралчья, Настина или Сонина.

Они обе молчали, и он решил, что нужно спасать положение.

— Я хочу, чтобы оно было у тебя, Соня. Ты его заслужила.Черт возьми, ты заслужила все на свете! Только не рыдай, а то вся красотапропадет зря. И не отказывайся. Я не возьму.

— Кирилл, это невозможно, — простонала Соня и подняла нанего глаза.

— Возможно.

— Это же очень дорого!

Он усмехнулся.

— Я не разорился и не впал в нищету из-за твоего ожерелья.Мои сотрудники получат зарплату вовремя. Я хотел поменять машину, а теперьподожду. Только и всего.

— Так не бывает, — прошептала Соня и задрала голову вверх,чтобы слезы не полились по щекам.

— Сегодня такой день, — промолвила Настя и вытерла глаза орукав Кирилловой майки, слегка размазав тушь, — когда все бывает. Повернись, язастегну.

Народу в Благовещенской церкви было много, и Кирилл, стоя заспиной у Гриши, все время оглядывался на Настю, как будто боялся ее потерять.Она улыбалась ему дрожащей счастливой улыбкой и грозила пальцем, чтобы он неотвлекался.

Служба подходила к концу, и, наконец, надели кольца, и Соня,вцепившись в Гришину руку, повернулась лицом к родным.

На бледной груди, по выступающим ключицам переливалось,искрилось и горело ожерелье работы старого голландского мастера Густава ванГаттена дю Валенгштока, большого знатока настоящих драгоценностей.