Экспансия-1 - Юлиан Семенов

— Мария — хорошенькая?

— Да.

— Зачем же вы привезли меня сюда?

— Жаль стало…

— Знаете, вызовите-ка такси.

— Сейчас. Только сначала сделайте мне мясо.

— Что-то мне расхотелось делать вам мясо.

— Вы что, ревнуете?

Криста посмотрела на него с усмешкой.

— Как это вы делаете? — она повторила его жест, согнувшись пополам. — Так? Это значит вам смешно, да? Ну вот и мне так же смешно. Погодите, а не берете ли вы реванш за моего друга?

Он положил ей руки на плечи, притянул к себе, поцеловал в лоб и ответил:

— А ты как думаешь?

Она обняла его за шею, заглянула в глаза и тихо сказала:

— Пожалуй, на балконе мне будет очень холодно.

— И я так думаю.

…В «Лас Брухас» они приехали в двенадцать; Криста дважды повторила:

— Уверяю тебя, там уже все кончилось…

— Кто живет в Мадриде полтора года? Ты или я?

— Я бы лучше подольше с тобой побыла. Мне никуда не хочется ехать.

— А я хочу тобой похвастаться.

— Это приятно?

— Очень.

— Но я ведь уродина.

— Не кокетничай.

— Я говорю правду. Я-то про себя все знаю… Просто тебе одному скучно, вот ты и придумал меня… Я знаю, у меня так бывало.

— Как у тебя бывало? Так, как со мной?

— Тебе надо врать?

— Ты же математик… Калькулируй.

— Тебе надо врать. Тебе надо говорить, что мне так хорошо никогда не было… Вообще-то, если говорить о том, как мы познакомились, и про рынок, и как ты меня сюда привез — не было…

— А потом?

— Это не так для меня важно… Это для вас очень важно, потому что вы все рыцари, турниры любите, кто кого победит… Не сердись… Я как-то ничего еще не поняла. Просто мне очень надежно рядом с тобою. Если тебе этого достаточно, я готова на какое-то время заменить Марию и помыть за нее стекла.

— Сколько времени ты намерена мыть здесь стекла?

— Неделю. Потом поеду в Севилью, нельзя же не съездить в Севилью, если была в Испании, потом вернусь на пару дней, а после улечу к себе.

— Мне очень больно, когда ты так говоришь.

— Не обманывай себя.

— Я так часто обманываю других, что себе обычно говорю правду.

— Ты же это не себе говорил, а мне… В эти самые «Брухас» надо одеваться в вечернее платье?

— Не обязательно.

— А у меня его вообще-то нет.

— Что хочешь, то и надевай.

— У меня с собою только три платья. Показать? Скажешь, в каком я должна пойти.

— Я ничего в этом не понимаю. В чем тебе удобно, в том и пойдем.

— Что-то мне захотелось выпить еще один глоток джина.

— Налить соды?

— Каплю.

Он капнул ей ровно одну каплю, улыбнулся:

— Еще? Я привык выполнять указания. Я аккуратист.

— Еще сорок девять капель, пожалуйста.

— Я ведь буду капать. Может, плеснуть?

— Ну уж ладно, плесни.

Он протянул ей высокий стакан, она выпила, зажмурившись, причмокнула языком и вздохнула:

— Очень вкусно. Спасибо. Сейчас я буду готова.

Через полчаса они приехали в маленький кабачок, где выступали самые лучшие фламенко Испании; в тот вечер пела Карменсита и ее новый приятель, Хосе; женщине было за сорок, в последние годы она чуть располнела, но никто в Мадриде не умел так отбивать чечетку, как она, никто не мог так работать плечами, обмахиваться веером и играть с черно-красной шалью; когда пот посеребрил ее лицо, на смену вышел Хосе; танцевал сосредоточенно, истово, до тех пор, пока его рубаха тончайшего шелка не сделалась темной от пота; в зале громко и разноголосо закричали «оле!», и это показалось Кристе странным, потому что мужчины были в строгих костюмах, настоящие гранды, а женщины в вечерних нарядах, только она была в легоньком платьице, которое делало ее похожей на девушку из университета; третий курс, не старше.

— Нравится? — тихо спросил Пол, склонившись к ней; привычного для женщин запаха духов не было, кожа пахла естеством, совершенно особый запах чистоты и свежести.

— Очень, — так же шепотом ответила Криста, — только они не поют и не танцуют, а работают.

— Это плохо?

— Странно.

— Здесь не любят работать, — улыбнулся Пол, — жарко, да и земля благодатная, брось косточку — персик вырастет. Зато здесь очень любят, когда показывают труд в песне и танце.

— Как у негров.

— Откуда ты знаешь?

— Я не знаю. Просто мне так кажется. Я видела ваш джаз… Там были негры… Они тоже работали, очень потели, бедненькие…

— Не будь такой суровой… Неужели тебе нравится, когда танцор холоден?

— Не знаю. Вообще-то танец должен быть отделен от тела… Ведь тело лишь способ выразить замысел балетмейстера…

— Слушай, я всегда боялся красивых и умных женщин… Ты слишком умная.

— А почему ты их боялся?

— Влюблялся.

— Чего же бояться? Это приятно — влюбленность.

— Ты молодая. Ты себе можешь это позволить. А у меня каждая влюбленность — последняя.

— Сколько тебе?

— В этом году будет сорок.

— Это не возраст для мужчины.

— А что для мужчины возраст?

— Ну, я не знаю… Лет шестьдесят…

— Значит, ты даешь мне двадцать лет форы?

— Тебе? Больше.

— Почему?

— Ты недолюбил…

Пол приблизил ее к себе, поцеловал в висок и в это время ощутил у себя на плече чью-то руку. Он обернулся: над ним навис огромный, крепко пьяный Франц Ауссем из швейцарского посольства:

— Советник, — сказал он, — почему вы не были у нас на приеме? И отчего не знакомите меня с самой красивой женщиной «Лас Брухас»?

— Самую красивую женщину зовут Кристина. Это Ауссем, секретарь швейцарского посольства, Криста.

Ауссем поцеловал ее руку:

— Могу я к вам сесть?

— Нет, — Роумэн покачал головой. — Не надо, Франц.

— Я не стану вам мешать. Мне просто приятно побыть возле такой прекрасной дамы.

— Мне еще больше, — сказал Роумэн. — И потом мы обсуждаем важное дело: когда и где состоится наша свадьба. Да, Криста?

— Садитесь, мистер Ауссем, — сказала Криста. — Пол относится к тому типу мужчин, которые умирают холостяками.