Приз - Полина Дашкова

— Маша, я слышал, какие вы задаете ей вопросы. Вы считаете,такой сильный шок у нее не только из-за пожара?

— Пока не знаю. Мне так кажется. Хотя пожара самого по себевполне достаточно, но там произошло еще что-то. Она была не одна за городом, ихбыло четверо. Хорошо бы выяснить, где остальные.

— Как же можно, если она не говорит?

— Она хочет, чтобы мы ее поняли, мы попробуем еще. Этоважно. Я права?

Василиса кивнула.

— Так пусть сюда приедет ваш знакомый майор, — сказалДмитриев, — пусть этим займется наша доблестная милиция. Я им, конечно, давноне верю, но пусть попробуют. Он нормальный человек, этот майор? Вы за негоручаетесь? Не вор, не мерзавец? А то сейчас — знаете…

* * *

Арсеньев нашел тихий переулок, удобно припарковался и решилдождаться звонка в машине. Он не собирался домой. Он обещал Вите, что, еслиГриша не появится до вечера, они поедут его искать. Теперь придется ехать.Конечно, о том, чтобы брать с собой Витю, речи быть не может. Арсеньев изучилкарту, рассчитал, что, если выехать часа в три ночи, к рассвету он доберется добывшего пионерлагеря. Потом можно поездить по окрестным деревням и дачнымпоселкам, поспрашивать, показать фотографии. Вдруг кто-то узнает, вспомнит. Ноперед этим — Маша. Надо делать себе подарки хотя бы изредка, хотя бы раз в двагода.

«А если она не позвонит? — думал он сквозь тяжелую дрему. —Ну и что? Я сам позвоню. Немного посплю и наберу номер. Я обязательно должен ееувидеть. Я заслужил. Пусть это ничем не кончится, пусть она исчезнет, но потом,позже, не сейчас».

Звонок разбудил его в половине двенадцатого. Маша назвалаему адрес, сказала, что все объяснит, когда он приедет.

«Она пригласила меня к себе? Да быть не может, — рассуждалАрсеньев по дороге, — что-то у нее произошло. Она была вместе с Рязанцевым наток-шоу, но почему-то уехала оттуда раньше, с каким-то стариком. Она говорила обольнице, о дедушке и внучке. Надо было поймать Рязанцева и спросить. Господи,да что же я так волнуюсь? Два года ее не видел. И мог бы вообще никогда неувидеть. Купить цветы? Или это будет глупо? Если бы мы встретились в кафе, наулице, если бы она правда пригласила меня в гости…»

Он остановился у цветочной палатки и купил одну чайную розу.Долго думал, надо ли ее заворачивать в розовый целлофан с золотыми бантиками.

— Ну ведь колется же, господин милиционер, — сказала толстаямолодая продавщица, ловко обернула длинный стебель, провела лезвием ножниц позолотым ленточкам так, что они закрутились спиралями. — Вашей девушкепонравится.

«Моя девушка. Моя девушка Статуя Свободы. Офицер ЦРУ.Представляется американкой Мери Григ, отлично подделывает акцент, совсем легкийакцент. На самом деле она родилась в Москве, зовут ее Маша Григорьева, ипятнадцать лет назад она чуть не погибла, сиганула ночью из окна третьего этажаподмосковной лесной школы. А потом стала американкой Мери Григ. Почему — я незнаю. На самом деле она отравила мне жизнь. Два года я не могу ее забыть, немогу и не хочу завести себе какую-нибудь веселую непритязательную подружку.Мери Григ никогда не была и не будет моей девушкой. А Маша Григорьева?»

Квартира, в которую его пригласила Маша, находилась натретьем этаже известного в Москве «киношного» дома, фасадом смотревшего наТишинскую площадь. Здесь жило много знаменитостей, но не сегодняшних, авчерашних. Первый этаж со стороны площади заняли магазин эксклюзивной мебели изакрытый элитный клуб. Стоянка у клуба была ярко освещена и заполнена шикарнымиавтомобилями. «Мерседесы», «Лексусы», прямоугольные джипы, которые в народеназывают «гробами»… У машин топтались охранники, крупные и прямоугольные, какджипы, они терпеливо потели в черных пиджаках, курили, ждали хозяев,сегодняшних знаменитостей.

«Здесь отдыхают такие, как Вова Приз», — подумал Арсеньев,объезжая фасад и сворачивая во двор со стороны Среднего Тишинского переулка,прямо под кирпич. У второго подъезда он заметил черно-серый «Форд», в которомвидел Машу в пробке на Шереметьевской улице. Рядом стояла черная маленькая«Тойота». Паркуясь, Арсеньев на минуту осветил обе машины дальними огнями. В«Тойоте», на водительском месте, сидел человек.

«Ну и что? Я тоже сегодня спал в машине».

Дверь открыл старик. Лицо его показалось Арсеньеву смутнознакомым.

— Дмитриев Сергей Павлович.

Арсеньев представился, пожал дрожащую слабую руку ивспомнил, что это знаменитый кинорежиссер. Вчерашняя знаменитость. Крашеныеволосы. Слабый запах перегара и одинокой нездоровой старости.

Маша появилась из глубины коридора.

Два года назад, увидев Машу в загородном доме партийноголидера Евгения Николаевича Рязанцева, Саня в первый момент принял ее замальчика-подростка, белобрысого, лопоухого, с тонкой шейкой. Волосы былиподстрижены тогда совсем коротко. Теперь отросли. Она подколола их на затылке.Она стала другой, как будто даже чуть выше. Впрочем, нет. Тогда она носиласвободные брюки, мягкие туфли на плоской подошве, а теперь была в босоножках накаблуках, в длинной, до щиколоток, светлой юбке, в кофточке без рукавов. Онабыла такая красивая, что Арсеньев замер со своей чайной розой, шуршалцеллофаном и не знал, что сказать.

— Саня, — она шагнула к нему и поцеловала, — какой выколючий, какой вы стали худой. Здравствуйте.

Он даже запах ее не забыл и вдохнул его, как первый глотоксвежего воздуха, когда из города, из пробок и гари, вдруг попадаешь в лес.Голова закружилась. Он не решился поцеловать ее в ответ. Сунул ей в руки розу исказал:

— Здравствуйте, Маша. Очень рад вас видеть.

* * *

Мобильный Рейча по-прежнему был выключен. Портье в гостиницесказал, что парочка час назад отправилась куда-то, что сообщение от господинаГригорьефф он передал.

— Возможно, мы их встретим, — «казал Кумарин, — Вильфраншсовсем маленький городок, ресторан прямо на набережной, у отеля „Марго“.Вообще, я не понимаю, что вы так беспокоитесь, спешите? Никуда они от вас неденутся. Вы ведь договорились на завтра.

Они сидели на диком пляже, под мягким закатным солнцем.Неподалеку от них расположилось шумное немецкое семейство. Самого маленького,почти новорожденного, в пухлом памперсе и кружевном чепчике, мать кормилагрудью. На ней были тонкие, с блестками, трусики-бикини и ничего больше. Наполном загорелом плече Григорьев заметил татуировку, какой-то иероглиф. Самыйстарый, вероятно прадед, лет девяноста, сухой, как мумия, в лиловых нейлоновыхплавках, сидел на раскладном стульчике и улыбался солнышку, показываябелоснежный фарфор вставной челюсти. Отец семейства, здоровенный мужчина летсорока, с жидкими волосами, длинными у затылка и короткими у лба и висков,стоял, широко расставив ноги, запрокинув голову, лил себе в рот пиво иззапотевшей банки. Старшие дети, подростки, девочка и мальчик, громкоперекрикиваясь и смеясь, играли в мяч в воде. Вокруг носилась с лаем рыжаяпожилая такса.