Бабочки Креза. Камень богини любви - Елена Арсеньева

— Hyvд emдntд apua! — крикнула она на непонятном языке. — Oma vauva kuolee!

— Что она говорит? — удивился я.

— Не понимаю, — пожал плечами Васильев. — Я здешнюю речь почти не понимаю. «Hyvд emдntд» — это вроде добрая госпожа. А дальше не знаю.

— Еще не хватало эту тарабарщину знать, — фыркнул Карнович.

— «Добрая госпожа, помогите! Мой ребенок умирает!» — вот что она сказала, — перевела Елизавета Петровна. Я не удивился, что она поняла слова незнакомки: еще накануне репетиции она обмолвилась, что прожила в Петрозаводске всю жизнь, и среди местных жителей у нее были друзья.

Эльвира Михайловна, которая все это время молча смотрела на девушку, вдруг кивнула и двинулась к ней. В первую минуту мне показалось, что она тоже не поняла слов и ждала перевода, но тут же услышал ее голос, звучавший очень спокойно и ласково:

— Ei tarvitse itkeд. Kerro kaikki. Autan sinua.

— Ее превосходительство говорит: «Не надо плакать! Я помогу тебе. Расскажи мне все!» — прошептала Елизавета Петровна.

— Госпожа губернаторша знает по-фински?! — изумился я.

— Да, ее учил друг моего отца и очень удивлялся ее памяти и способностям, — сказала Елизавета Петровна.

Эльвира Михайловна и девушка-финка говорили очень тихо, и, хотя всем хотелось знать, о чем идет речь, все считали неловким к ним приближаться.

Наконец девушка согнулась в поклоне, таком низком, что показалось, будто она хочет упасть Эльвире Михайловне в ноги, но губернаторша ее удержала и крикнула:

— Ефрем Данилыч!

Кучер соскочил с козел и приблизился:

— Чего изволите, ваше превосходительство?

— Голубчик Ефрем Данилыч, — сказала губернаторша, — свези эту девушку — ее зовут Синикка Илкка — к господину Леонтьевскому и передай, что я велела с ней поехать к ней домой и сделать там все, что потребно, с тем же прилежанием, как если бы он ради меня старался.

— Антон Никодимович Леонтьевский — доктор, который губернаторскую семью пользует, — прошептал Карнович с видом посвященного. — Ну и ну, сколь же милостива ее превосходительство к недостойным!

Елизавета Петровна и Васильев что-то пробормотали одобрительное, а я не мог исторгнуть из своей груди ни звука. Дай я себе волю, мог бы только что-то невразумительно-восторженное прокричать.

Как я мог ее осуждать, как я только мог! Судить надо по делам, а не по словам, и сейчас Эльвира Михайловна, прекрасная, несравненная Эльвира делом доказала, что достойна даже не любви, а обожания. Впрочем, сделала она это по доброте душевной, доказывать ей было некому, не мне же, глупцу ничтожному!

Губернаторские санки увезли девушку, которая все еще плакала, но теперь — от радости.

— Ну вот, господа, — сказала Эльвира Михайловна, пожимая плечами и улыбаясь, — теперь я принуждена идти домой пешком. Какой ужас, верно?

Мы все расхохотались, и она первая — прежде всего потому, что до губернаторского дома оставалось какая-то осьмушка версты[8], и, понятное дело, путь этот проделывался губернаторшей в санках исключительно заради важности.

— Так или иначе, кому-то из вас придется меня проводить, — задумчиво сказала Эльвира Михайловна. — Кто возложит на себя эту тягостную обязанность?

При этих словах выражение у нее было самое комическое.

Мы расхохотались и все разом шагнули вперед.

— Ну нет, не люблю гулять толпой, — усмехнулась Эльвира Михайловна. — Скажите, Никита Львович, вас не очень затруднит со мной пройтись?

Я просто обомлел и от нежданно свалившегося на меня счастья — она избрала меня! — и слова не мог молвить.

— Кажется, Северный колеблется, — насмешливо сказал Карнович. — Дозвольте мне, Эльвира Михайловна!

А! Так ему тоже дозволено называть ее запросто?!

Ревность ожгла меня, точно кнутом, и заставила сдвинуться наконец с места.

— Нет! Я не колеблюсь! — выкрикнул я, рванувшись вперед. — Просто ошеломлен оказанной честью. Позвольте предложить вам руку, ваше величество… то есть ваше превосходительство!

Эльвира Михайловна покраснела и улыбнулась при моей обмолвке, а Карновича отчетливо перекосило.

— Я бы хотела поговорить с вами о следующей постановке, — сказала Эльвира Михайловна. — Есть такая пьеса господина Шпажинского «Чародейка». Она чуть не во всех театрах идет, я читала и наслышана. Что бы нам ее не поставить? Чем мы хуже? А впрочем, пойдемте, — она взяла меня под руку. — Прощайте, господа.

Мы пошли. Один раз я оглянулся. Елизавета Петровна с Васильевым тоже удалились, однако Карнович все еще стоял на крыльце театра и смотрел нам вслед.

Больше я не оглядывался, но еще долго — мы шли очень медленно! — чувствовал его взгляд спиной.

— Кажется, — тихо сказала Эльвира Михайловна, — я сослужила вам дурную службу. Карнович весьма злопамятен.

— Да что мне Карнович! — хвастливо усмехнулся я, а потом вдруг, словно голову потеряв, спросил нескромно: — А что, у него есть основания быть злопамятным?

— Не более того, что он себе возомнил, — твердо сказала Эльвира Михайловна, и я почувствовал себя счастливым. — Карнович — человек с фантазиями… как, впрочем, и все творческие люди.

Я воспринял это как предостережение, и эйфорический восторг мой несколько спал. Я постарался переменить опасную тему:

— Вы необыкновенно добры к этой бедной девушке. Отчего она кинулась к вам? Разве здесь нет врачей, кроме вашего личного доктора?

— Отчего же, есть. Есть повивальные бабки, знахарки, фельдшер, есть доктор в больнице. В прошлом, прежде чем получить в наследство от дяди гостиницу и сделаться ее хозяином, был фельдшером, к тому же очень умелым, и известный вам Яаскеляйнен. Насколько я знаю, он и сейчас иногда втихаря практикует. Беда в том, что все они — финны. А потому ни за что не хотят лечить ребенка бедняжки Синикки.

— Как-то странно. Она ведь тоже финка.

— В том-то и беда, — вздохнула Эльвира Михайловна. — Она финка, и она грешна… у нее ребенок от родного брата.

Наши дни

Зоя — так звали Алёнину подругу, у которой был день рождения, — позвонила с утра пораньше. Она знала гениальную рассеянность нашей героини и сочла необходимым напомнить: вечеринка состоится именно сегодня, не завтра или послезавтра, а сегодня! Прибыть следует к восьми часам вечера в ресторанчик «Зергут», который находится на улице Ванеева, чуточку не доезжая до Кардиоцентра.

— Ага, конечно, я помню, — кивнула Алёна, но вдруг спохватилась: — Как «Зергут»? Вроде же был «Визард»?

— Алёна, ты опять все перепутала, — сокрушенно вздохнула Зоя. — Какой «Визард»? Мы с самого начала собирались в «Зергут»! Это очень приличный пивной клуб.