Ледяной ветер азарта - Виктор Пронин

– Ну как? – спросил он. – Все в порядке? Вы так неожиданно все сорвались, я уж подумал – не случилось ли чего...

– Все нормально, старик, все в порядке, – Чернухо, подняв руку, похлопал Тюляфтина по плечу. – Так что ты не переживай. Не надо.

– Да нет, я особенно и не переживаю... С чего бы?

– Никто, собственно, и не думает, что ты убиваешься, но я это сказал на всякий случай – вдруг начнешь... Вот я и предупреждаю – не надо.

– Знаете, я как-то ваш многоступенчатый юмор не сразу понимаю, не сразу доходит, знаете ли... – Тюляфтин оглянулся по сторонам, призывая всех в свидетели. Но его никто не слушал. – Простота нравов и обычаев, – пробормотал Тюляфтин вроде про себя, но достаточно громко. – Далекие края всегда таят непредвиденные опасности для белого человека.

И опять никто не услышал его. Кроме Жмакина, который всегда в таких случаях шел последним, опасаясь, как бы кто случайно не свалился в майну, не заблудился в торосах – такие случаи бывали в первый год работы. Правда, без трагических последствий, но даже сама их вероятность тревожила Жмакина и заставляла его принимать все возможные меры предосторожности.

– Ты вот что, парнишка, – он взял сзади Тюляфтина за локоток и легонько попридержал его. – Ты не больно гонорись-то, нехорошо.

– Что же здесь нехорошего? – Тюляфтин повернул к нему розовое личико и поощряюще улыбнулся, сверкнув гранями очков.

– А то нехорошо, что гонористые у нас под лед уходят.

– То есть... как? Как – под лед? – улыбка сползла с лица Тюляфтина.

– Лед их не выдерживает, – пояснил Жмакин. – Понимаешь? Вроде и толстый лед, полтора метра, а не выдерживает. И уносит их. В Пролив уносит. Приходится списывать.

– Кого списывать? – хрипло спросил Тюляфтин.

– Гонористых, кого же еще...

– Ну и шуточки у вас тут!

– Какие шуточки, – вздохнул Жмакин. – Вон посмотри, – он показал на предупреждающие вешки. – Это все кресты наши, души погибшие отмечаем. – Он даже не улыбнулся, глядя, как затрусил вперед Тюляфтин.

А потом Панюшкин, запахнувшись в свою куртку, неторопливо шел по берегу. Руки его лежали глубоко в карманах, воротник был поднят. Было солнечно и ветрено. Незаметно Панюшкин обошел косу, выступавшую далеко в море, и оказался в совершенно пустынном месте. Казалось, пройди еще сотни километров, и не встретишь ни одной живой души. Отлогий берег, полузанесенный снегом остов баркаса, выступающий из снега рогатый череп северного оленя... И все. Разве что нивхи пройдут иногда со стадами и растают за горизонтом. Куда они идут? Откуда? Сколько они уже в пути и сколько им еще кочевать по этим берегам? Или давно смирились с тем, что не первое столетие идут по кругу, постепенно растворяясь в этих местах...

Панюшкин долго смотрел на почти невидимый в дымке голубоватый берег Материка, потом оглянулся в сторону Поселка – нет, никаких следов деятельности человека он не нашел. Сколько же еще лет понадобится, чтобы обжить эти берега... А нужно ли их обживать? Может быть, мы здесь только из-за азартного нетерпения и несемся к цели, которая имела смысл когда-то раньше... А мы все еще несемся, приносим неимоверные жертвы, переживаем трудности... А цель... Не осталась ли она где-то позади и не превратилось ли в цель само стремление – осваивать, открывать, покорять, использовать, несмотря ни на что, не считаясь ни с чем, отвергая все доводы и сомнения разума, в полной уверенности, что так будет всегда, что всегда, и через сотни лет, найдутся для нас места с такими вот особыми условиями, места, словно бы нарочно для нас созданные, чтобы мы могли проявить особые качества, которые, видите ли, очень в себе ценим, – самоотверженность, пренебрежение к удобствам, пренебрежение всякими там тонкими соображениями и чувствами, чтобы могли мы ублажить свое тщеславие первопроходцев, первооткрывателей, первопокорителей...

Нет, Коля, погоди, что-то ты не в ту степь подался... Ты здесь потому, что людям нужна нефть. И уж если взялся за это дело, заканчивай его. И все тут. Нечего огород городить да блудомыслием тешиться.

Ну ты, Коля, ладно, с тобой ясно... А другие? Что заставляет этих людей работать здесь? Почему приехали они сюда? Почему живут в холодных вагончиках, маются по выходным, не могут оторвать взгляда от проходящего по Проливу судна, от самолета, еле видного в облаках, от скользящих по снегу саней нивхов... Каждая их клеточка готова унестись вслед и... И они остаются. Я уверен, что под замусоленными и прожженными фуфайками в каждом из этих людей горит огонек высшей предназначенности, стремления к чему-то более высокому и достойному, к тому, что дает человеку силы, терпение, уверенность.

Через какое же сито проходят эти люди, оказываясь здесь, высаживаясь на этом берегу из вертолетов, барж, катеров, а один даже шлюпкой добрался, на веслах пришел – был такой случай. Господи, даже Хромов! Да, он завистлив, его не назовешь порядочным, он ненадежен в работе, но он здесь.

Панюшкин вспомнил вдруг, какая дьявольская радость сверкала в маленьких глазках Хромова, когда тот однажды стоял на самом берегу, у воды и смотрел на бандитски вздыбленные волны. Дождь вперемешку с брызгами хлестал Хромову в лицо, морская пена стекала по пухлым небритым щекам, холодный ветер насквозь продувал жиденький пиджачишко с болтающимися пуговицами, а на лице Хромова светилось счастье. В каком-то самозабвении он вошел в воду по щиколотку, волны захлестнули ему колени, а он, сделав еще шаг вперед, крикнул что-то радостно и зло, крикнул прямо в волны, в ветер. Панюшкин не расслышал тогда ни слова, но понял, что и в хрипящей, прокуренной груди Хромова горит этот маленький непонятный огонек. Потом была оперативка, затяжная, унылая и обессиливающая оперативка, на которой нужно было решить уйму мелких вопросов. Хромов сидел в углу на своем обычном месте вялый и опустошенный. Лишь иногда он поднимал голову, блуждающим взглядом скользил по стенам, а увидев в окно Пролив, будто напрягался, грудь поднималась от тяжелого глубокого вздоха, а в глазах опять вспыхивал вызов...

Панюшкин чувствовал, как холодный воздух вливается в легкие, оставляя ощущение прохлады и свежести. Он с удивлением осознал вдруг, что ему легко, почти беззаботно, что не тревожат его уже ни Комиссия, ни ее выводы. Неожиданно пришло ощущение спокойствия и уверенности – он сделал все, что от него зависело, сделал так, как считал нужным. Вспоминая недавнюю встречу с Комиссией, свои ответы, свое выступление, приходил к выводу, что все сделал правильно, и был доволен собой. Он не лебезил, не клянчил, не лукавил, не передергивал карты, не сваливал на кого-то свою вину, настоящую или мнимую, не искал дешевых оправданий. Не просил снисхождения. Да, главное – не просил снисхождения... Это хорошо. Иначе ему не дышалось бы сейчас так бодряще... И Панюшкин еще раз вздохнул, набрав полную грудь морозного чистого воздуха, и резко выдохнул, будто вытолкнул из себя раздражающую суету последних дней, неуверенность, выдохнул бумажную пыль отчетов, справок, протоколов, освободился от гнетущего чувства зависимости.

– Ничего, – сказал он вслух. – Авось. – И, прищурившись, зло и расчетливо посмотрел на Пролив. Ты сделал свою работу, Коля. Ты выполнил ее настолько хорошо, насколько мог. Если тебе не в чем упрекнуть себя, так ли уж важно, в чем упрекнут тебя эти люди? Ты знаешь о себе больше, чем они, значит, твой суд все равно жестче и справедливее.