Золотые ласточки Картье - Екатерина Лесина

…а ведь Анне выгодно было бы, чтобы их застали. Анна не собиралась ничего скрывать, напротив, рассчитывала, что Стас как человек благородный…

…Васька бы понял внезапную любовь. Нет, Софья не так уж хорошо его знает, но почему-то кажется, что про любовь он бы понял и отступил, а вот роман… Из друга превратился бы во врага. А Стас к Ваське привязан.

Какая-то ерунда опять получается…

…Анна хотела позвать Нику, а Стас ей рот закрыл. И задушил. Ненароком.

Точно ерунда, человек, который стоял рядом с Софьей, никак не походил на убийцу.

– А она для него картошка и есть, – сказал он, давясь зевком. – Ну или скорее курица, от которой золотые яйца в перспективе будут… Странные вы, женщины, существа.

– Это почему же?

Значит, не показалось. Значит, и вправду врет Витюша о любви. А Ника верит, потому что этой самой любви в Никиной жизни остро не хватало. Она о ней мечтала небось не раз и не два, представляла себе ту сцену и собственный ответ, и жизнь их с Витюшей совместную, конечно же, счастливую… И верит теперь она не его словам, но собственным несбывшимся надеждам.

– Вот посмотри на Нику, вроде бы умная женщина, а тут… – Стас сплюнул.

– Сказать ей?

– Во-первых, она тебе не поверит. А во-вторых, если вдруг и поверит, то тебя же и обвинит.

– В чем?

– Во всем. Я же говорю, странные вы, женщины, существа… Прогуляемся?

Он предложил руку, и Софья приняла. В конце концов, почему бы и не прогуляться? А ведь действительно странные. Вот Софью взять. Она с самого начала знала, что эта затея со сватовством – дело пустое… но к свахе пошла. Советы ее слушала. И отправилась на виллу «Белый конь», и осталась здесь, даже когда стало очевидно, что никакого знакомства по душам не предвидится. И теперь, после исчезновения Марго, у Софьи не появилось и мысли о том, чтобы уехать, хотя эти мысли как раз-то были бы логичными… Выходит, что у Софьи с логикой проблемы?

Женщина.

– На самом деле Ника, думаю, многое подмечает, но предпочитает закрывать глаза. Все-таки хочется знать, что есть еще шанс…

– Как вы думаете, он не мог?..

– Убить Анну?

– Да, – Софье было сложно произнести это вслух.

– Не знаю. Я уже ничего не знаю. Это тоже странно, когда люди, которые казались тебе хорошо знакомыми, вдруг преподносят сюрприз за сюрпризом, и все больше неприятные.

У лестницы Толик орал на Машку.

Она стояла, прижимаясь к стене, втиснувшись между огромной бронзовой статуей и портиком, и завороженно глядела на Толика.

– Дура! Тупая тварь! – Он же, сделавшись разом длинней и тоньше, нависал над Машкой. И кулаки поднял. Кажется, готов был ударить, а она ждала удара с какой-то рабской покорностью.

– Толик! – Стас выпустил Софьину руку. – Толик, скотина ты этакая… ты чего творишь?

Толик обернулся, уставившись на Стаса выпуклыми, кровью налитыми глазами. Софья невольно попятилась, столько ненависти было в этом взгляде.

– Я скотина? – взвился Толик, надвигаясь уже на Стаса.

Про Машку забыл.

И хорошо, что забыл, потому что сама Машка разревелась. Плакала она беззвучно, крупными, ненатуральными слезами, которые катились по щекам, по шее, заливаясь в воротник.

– Это я скотина?! – взревел Толик, замахиваясь, но Стас от этого замаха отмахнулся с легкостью и сам ударил, как показалось Софье, даже не ударил, просто ткнул. А Толик от тычка этого взял и упал, растянувшись на полу, он пополз, но вскоре замер, руки распластав.

– Что ты…

Софье было страшно и подходить к Толику, и за него. А вдруг Стас его убил?

– Он… он спит, – выдавила Машка, размазывая слезы и остатки макияжа по лицу. – Он… всегда так… побуянит и спит. Вы не подумайте, Толик хороший… добрый… когда трезвый… и когда пьяный, тоже тихий, но иногда…

Толик перевернулся на бок, подтянул ноги к груди и руки сложил, засопел, захрапел, как-то художественно, с пересвистом…

– Рассказывай, – велел Стас, протягивая Машке носовой платок, который та приняла дрожащей рукой. И промокнув один глаз, другой, заговорила быстро, сбивчиво, боясь пропустить важное. Накипело ведь.

Впервые Толик поднял на Машку руку на третьем году брака. К этому времени уже было очевидно, что брак не удался, и пусть Машка родила сына, но ребенок, который, по ее замыслу, должен был брак укрепить, спасти, оказался лишним.

– Чего он орет? – Толик затыкал уши и уходил в спальню, закрывал за собой дверь и там расхаживал, говорил что-то возмущенное… А малыш плакал. У него болел живот. А потом зубы резались. Болел он часто… и внимания требовал. Ребенок как-то занял все Машкино свободное время, оно и к счастью, поскольку, помимо сына, не было в ее жизни больше радости, так, беспросветное существование.

Толик попивал, работал, конечно, благо родители сумели пристроить чадушко на фирму, где к его загулам относились снисходительно. Он возвращался домой поздно, часто нетрезвым, пару раз от Толика пахло женскими терпкими духами, Машка скандалила, он терпел, каялся. А в тот раз сквозь зубы произнес:

– Как ты меня достала, тупая корова! – и ударил.

А Машку в жизни никогда не били, поэтому она и растерялась совершенно.

– Я не корова! – всхлипнула она. И снова получила.

– Не смей пасть разевать, когда мужик дома! – Толик бил с наслаждением, да и вовсе был ли этот человек ее, Машкиным, мужем? Занудным, никчемным, но в целом совершенно безобидным созданием?

Он бил по лицу, по животу, который после родов так и не втянулся, бил, не обращая внимания на Машкин крик, а слезы ее лишь злили. Когда Машка упала, сжалась в комок, голову руками прикрыв, Толик бросил:

– Знай свое место.

И пнул напоследок.

Утром он выполз на кухню с обычной головной болью и, глянув на Машкино лицо, которое расцвело и синим, и желтым, и темным, кровяным, сказал:

– В следующий раз не лезь под руку.

Почему-то Машка ждала, что он станет извиняться, как-то объяснит этот припадок. Она и сама нашла уже тысячу объяснений: от паленой водки до собственного Толика нездоровья. Она уже почти жалела его, а он…

Толик не раскаялся, во всяком случае на словах, но вечером бросил пятьсот баксов, сумму, которая Машке казалась невероятной.

– Съезди со спиногрызом, отдохни…

Эта его щедрость тоже была странна. На отдых они отправились втроем, играя на людях в счастливую семью, вот только теперь, когда Толик возвращался нетрезвым, Машка молчала. На всякий случай. Но приступы бешенства повторялись редко, не чаще раза в год. Тогда Толик натурально зверел, и сколь бы тихо Машка себя ни вела, все одно набрасывался на нее, припоминая ей все былые обиды.