Смерть президента - Виктор Пронин

— Он стреляет сам по себе, — сказала она с извиняющейся улыбкой. — Когда возникает опасность для его хозяина… В чем бы эта опасность ни заключалась… Угроза жизни, угроза здоровью, угроза самолюбию… Да-да, он стреляет даже в ответ на грубое слово… Так что вы уж, пожалуйста, имейте в виду.

— Что нам надо иметь в виду? — спросил бородатый и какой-то весь радостно взвинченный корреспондент.

— Вам надо вести себя осторожно, — сказала Анжелика и одарила всех улыбкой первой красавицы планеты, чем снова повергла толпу корреспондентов в полуобморочное состояние.

— Мировое общественное мнение возмущено, — начал было долговязый представитель Билла-Шмилла, но закончить свой вопрос он не успел.

— Чем? — спросил Цернциц.

Этим невинным вопросом-уточнением, заданным тихим голосом, он как бы присоединился к террористам, высказал солидарность с Пыёлдиным и его кровавой бандой. И, бросив простенькое свое словечко, Цернциц опять скосил печальный взор в сторону Анжелики. Правда, между ними сидел Пыёлдин, но Цернцицу хватило того, что он увидел, как из-за груди его подельника выступают острые, напряженные, вызывающе открытые груди красавицы. Закрыв глаза, он обессиленно откинулся на спинку стула.

— Могу сказать, — заговорил долговязый детина. Говорил он почти на чистом русском языке, из чего можно было заключить, что в стране он давно, разрушительную работу проделал большую и успешную, что останавливаться на достигнутом не собирается. — Нарушены права человека! Вы держите в ужасающих условиях тысячу человек, подвергая их ежеминутной опасности! Внизу, на первом этаже, я видел гору трупов…

— Права трупов тоже нарушены? — спросил Пыёлдин, широко улыбаясь.

— Я признаю, что вы очень остроумны, но мне все-таки хотелось бы получить внятный ответ.

— Отвечу, — сказала Анжелика и успокаивающе положила узкую ладошку на плечо Пыёлдина, причем положила так, что одновременно коснулась его щеки, мочки уха, похоже, она умудрилась коснуться даже пыёлдинской души.

— Мне бы хотелось, чтобы на этот вопрос ответил господин Каша, — продолжал настаивать долговязый.

— Отвечать будет Анжелика, — сказал Цернциц. — Так решил господин Каша.

— Кто же в таком случае захватил в заложники известного банкира, клиента наших крупнейших банков, — господин Каша или госпожа Анжелика?

— Анжелика, — негромко ответил Цернциц почти про себя, но сверхчувствительная записывающая аппаратура уловила этот его вздох. — Анжелика, — повторил Цернциц тверже и, подняв глаза, посмотрел в стеклянные зрачки объективов. — А что касается того, кто чей клиент… Именно ваши банки являются моими клиентами. Они мои должники. Они пляшут и поют. А я заказываю музыку. С вашего позволения, господин хороший. — В голосе Цернцица прозвучала стальная непреклонность.

— Молоток, Ванька! — воскликнул Пыёлдин, не в силах сдержать восторга. От нахлынувших чувств он вскочил, танцующей своей походкой обошел вокруг стола и снова сел. Гул восхищения прокатился по рядам операторов, снимающих эту сцену, они начисто забыли и заокеанского корреспондента, и его вопрос.

— Простите, — спохватился тот, — но я хотел бы получить исчерпывающий ответ!

— Получишь! — резковато ответил Пыёлдин. — Догоним и еще раз получишь, хмырюга поганый!

— Простите? Как вы сказали? Хмы…

— Хмырюга! Это у нас такое ласкательное обращение к любимому человеку! Понял? Вот и сиди. Анжелика… Тебе слово.

— Ты что-то спросил? — проговорила Анжелика.

— Да… С нашей точки зрения здесь нарушены права человека, причем настолько дерзко и вызывающе, что невольно возникает вопрос — куда идет ваша страна? Намерена ли она остановиться? Или же ей уготована участь поставщика банд для всего мира? Глава нашего великого государства великий Билл-Шмилл чрезвычайно озабочен случившимся и не намерен все это оставлять безнаказанным… Не кажется ли вам…

— Кажется, — перебила его Анжелика. — Мне кажется, что ты задал так много вопросов, что я могу выбирать любой. Могу вообще не отвечать ни на один, а просто произнести то, что считаю нужным.

— Анжелика! Ты тоже молоток! — заорал Пыёлдин.

— Ты непочтительно отозвался о нашей стране, — заметила Анжелика. — Я делаю тебе замечание.

— Но это же просто смешно…

— Следующий раз тебе уже не будет смешно. — И божественная ладошка Анжелики легла на холодный автомат. — Вопросы есть?

— Вопросов нет! — воскликнул Пыёлдин, услышав знакомые слова. — Добивай его, Анжелика, не давай хмырюге продыху!

— Я отвечу на твой вопрос… Откуда идет терроризм?

— Любопытно, право же!

— Из-за океана.

— Не понял?! Вы хотите сказать, что все они заокеанцы?! — Долговязый представитель Билла-Шмилла рассмеялся.

— Мне смех твой неприятен, — сказала Анжелика. — И ему тоже, — она опять коснулась рукой автомата. — Ты меня понял?

— Видите ли…

— Не отвечай. Я спросила не для того, чтобы услышать твой ответ. Мне плевать на то, что ты ответишь. Я ясно выражаюсь? Доступно?

— Д… да.

— Ты плохо себя ведешь. Следующего замечания не будет. Тебя выволокут. Видел, как отсюда выволакивают? — И Анжелика тонким своим, необыкновенно изящным пальчиком показала на кровавую дорожку, которая тянулась до двери. — Есть вопросы?

— Вы не посмеете меня, заокеанца, представителя могущественного Билла-Шмилла, вот так…

— Посмею, — сказала Анжелика и коснулась нежным своим пальчиком курка черного автомата. Вспыхнувшая короткая очередь продолжалась не более секунды, но за это время из дергающегося ствола выскочило не менее дюжины пуль, которые всю снимающую, записывающую и передающую технику заокеанца превратили в рваный железный лом, на который было неприятно смотреть. — Так что? — спросила Анжелика. — Посмею?

Зеленый от ужаса заокеанец лишь слабо кивнул головой. При этом он не мог оторвать взгляда от автомата, который так уютно, будто маленький ребеночек, расположился на груди у Анжелики.

— Повторяю… Террор идет из твоей страны. Если ваши самолеты делают тысячи боевых вылетов, чтобы разбомбить какую-то деревеньку в центре Европы, то что это?

— Вы имеете в виду Сербию?

— Какая разница! Я же знаю, что следующими будем мы. И ты это знаешь. И все это знают. Если твой Билл-Шмилл выкрадывает главу соседнего государства, судит его у себя по своим законам и сажает в собственную тюрьму… Это не террор?

— Это не Билл-Шмилл, это сделал Ронни-Шмонни!

— Какая разница? Пусть этот глава соседнего государства некрасив, пусть у него кривые ноги и от него невкусно пахнет… И что? От тебя тоже, например, воняет… А если бы твоего Билла-Шмилла выкрали и судили где-нибудь на арабском востоке, например…

— За что его могут судить? Он чист!