Право безумной ночи - Алла Полянская

— То есть я могу пока жить спокойно?

— Не тупи. Если не взялся никто из этого региона, не факт, что не возьмется из другого, не завязанный с нами. Мало ли наглухо отбитых отморозков? Тебе нужно оружие?

— Нет, оружие есть. Я хочу понять, кто меня заказал.

— Рыбка моя, этого я не знаю.

— А человек, координирующий заказы?

— Имени заказчика он тоже не знает. Есть канал связи, есть счет, на который заказчик перечисляет деньги — вперед, кстати. Если контракт принимают, половину гонорара выдают сразу, то есть перечисляют на банковскую карточку. Ее отследить можно, но окажется, что открыта она на какого-то бомжа и после транзакции сразу аннулирована. Нет, так ты на заказчика не выйдешь.

— И что мне делать?

— Думать, рыбка моя, думать. Кто может хотеть твоей смерти, почему? Причина есть всегда. А тут ведь не только тебя хотят убить, но и твоих детей. А это значит, что есть нечто, что не решается одной твоей смертью, если остаются дети. Например, вопросы наследства.

— Но мне нечего наследовать и не от кого. У родителей была квартира в Торинске, после их смерти я продала ее и деньги положила на счета, открытые на детей, поровну. Муж погиб, не оставив ничего, что подлежало наследованию, — ну, кроме квартиры, но она изначально приобреталась на мое имя, дети унаследуют ее после моей смерти, но если детей тоже не будет, других наследников нет.

— Или ты думаешь, что нет.

— Ну, с моей стороны родни никакой, у мужа была мать, но умерла за два года до нашего знакомства, других родственников тоже не было.

— Или ты о них ничего не знаешь.

— Да, ты прав. Но эта квартира не стоит и половины той суммы, которая предлагалась по контракту.

— Это да. Значит, есть что-то еще, думай.

Он отпивает йогурт и подходит к окну, осторожно смотрит сквозь жалюзи.

— Я ведь мог и не встречаться с тобой.

— Но встретился.

— Да. Хотел тебя увидеть. Странная ты женщина, знаешь? Ни о чем меня не спрашиваешь, не плачешь, не заламываешь руки, ни о чем не просишь.

— Я все могу сделать для себя сама.

— Вот и я об этом же. Если бы не моя работа, я бы поухаживал за тобой.

Ага, становись в очередь. Есть уже один, кто пытается, если секс можно считать ухаживаниями. Вот черт, и надо же было мне так влипнуть!

— Ты езжай домой и думай. И будь осторожна. Если будет нужна помощь — вот телефон, звони мне напрямую. А если я чего узнаю, сам как-то сообщу.

— А… это, на лице?

— Скоро снимут. Спасибо за йогурт.

— Если что надо будет — звони, я привезу.

— Идет, — он поворачивается ко мне и смотрит на меня в упор. — Пацаны твои как?

— Да вроде бы идут на поправку.

— Ну и ладно. Кстати, еще вопрос. Ты случайно не в курсе, куда подевались те, кто принял на тебя контракт?

– Те?!Там была только одна здоровенная рыжая девка, воняющая духами. Но я видела ее мельком, сразу после операции, и лицо не запомнила, тем более что половина ее поганой рожи была скрыта маской. Больница — это, знаешь ли, как раз то место, где лицо, скрытое маской, ни у кого не вызывает подозрений.

— Ага, понял. Ну ладно, ты иди сейчас, если что — созвонимся уже напрямую. Или я сам тебя найду.

— В контексте твоей профессии звучит довольно зловеще.

Он подходит ко мне почти вплотную, и я чувствую исходящий от него запах какого-то антисептика.

— Запомни раз и навсегда. Ни я, ни мой напарник — никогда не поднимем на тебя руку и не причиним тебе вреда. Неважно, на какую сумму будет предложен контракт.

— Потому что я случайно спасла ваши жизни?

— Да, потому. Случайно или нет, но спасла. И притащила мне йогурта, а мне его очень хотелось. И пришла сюда одна, как и обещала, причем не привела за собой «хвост», очень грамотно пришла. И потому, что ты мне нравишься, рыбка моя. Глаза у тебя только грустные. Иди, тебе пора.

Я молча сую ноги в босоножки и выхожу, мне вслед щелкает замок. Негусто я узнала, но пища для ума у меня есть. И если мой новый знакомец не врал, то я обзавелась союзником, а мне сейчас очень нужны все на свете союзники.

Я иду по микрорайону, сажусь в такси и еду в сторону больницы. Мне надо с кем-то поговорить, а кроме как к Матроне Ивановне, пойти мне сейчас не к кому.

— Олюшка, да ты совсем избаловала меня, старуху!

Ничего я не избаловала — конфет купила, чаю и печенья. Ну, и так — продуктов и моющих средств. То, что в хозяйстве всегда пригодится, даже если сейчас есть в наличии.

— Да глупости, всего понемножку привезла.

— Как там детки, Матвейка твой как?

— Звонил сегодня Денис, говорит — ничего, выздоравливает. Их обоих там интенсивно лечат, но Матвею предстоят операции…

— Ничего, Оля, дочка, крепись и на Господа нашего надейся — он не выдаст, поможет.

— Я об этом и хотела поговорить… Не знаю, к кому еще пойти.

— Ну, сейчас я чайку поставлю, да вот пирог у меня есть — сядем рядком, потолкуем ладком, глядишь, что-то и придумаем.

Ее дом — это крохотная хибарка, граничащая с больничным парком. Кухня, две комнатки, ванная и веранда, застекленная и светлая. Везде стерильная чистота и порядок.

— Я в этом доме скоро семьдесят лет живу. Вот как после войны матери его дали, так я здесь и прожила свой век. Мать-то вдовой осталась, из шестерых детей только я да младший брат не погибли — оттого, что по малолетству на фронт не взяли. Остальные на войне полегли — старшие-то, и отец тоже в ополчении сгинул. Ну а мы вернулись из эвакуации, мать в больницу санитаркой устроилась, а здесь раньше сараи больничные были, да разрушились — ну, стены кое-где уцелели, а тут еще печь уцелела — сторожка была, значит. Вот мы этот домик и заняли. Кирпичи таскали — много их было, город разрушили бомбы да снаряды, а мы ходили в развалины с братом, кирпичи таскали сюда и черепицу, и так, что найдем — там котелок, тут сковородку или ведро. Мать работала, а мы тут дом строили как умели. Ну, к холодам в аккурат и выстроили. Только что бы мы вдвоем построили, дети малые? Помогли нам раненые, что лечились здесь, — дядя Степан, печником и каменщиком был до войны, сам из-за Урала, рука у него одна осталась, так он и ею приловчился, и Николая, брата моего, значит, печному делу обучил. Тот потом всем соседям печи-то складывал — понятливый был, страсть. Дядя Степан учит его и говорит: примечай, Колька, да смекай поскорей, тебе с этого ремесла хлеб будет, отца-то нет, чтоб научил, — так меня потом добрым словом вспомнишь. И прав оказался дядя Степан — вспоминали мы его не раз. А дядя Михей, плотник, — из Архангельска ажно! — учил плотницкому делу. Николай сметливый и рукастый был, хоть и малец совсем, но всему научился, а что перенять не успел — сам потом дошел. Жена за ним прожила — как песню пропела, хозяин, мастер на все руки, все в дом…