Фальшивая убийца - Оксана Обухова

Муслим Рахимович подошел, взял меня за руку, держащую на весу пушистый свитер, тихо сжал запястье:

– Алиса, я прошу вас, не надо. – Когда начиналась эта история, комитетчик отважно мне «тыкал». Но все давно изменилось. Теперь мы были на «вы». – Вам надо остаться.

– Мне не надо.

– Прошу вас, Артем болван. Но вы-то умная, рассудительная девушка. – И обернулся на звук. В спальню вошла Ирина Владимировна и тихо прикрыла за собой дверь. – Ирина, ну скажи!

Вяземская подошла ближе, взяла с кресла сложенную стопку подарков, положила ее в мою сумку, но сказала обратное:

– Пожалуйста, Алиса, не надо горячиться.

Артем поступил с вами плохо…

«Плохо?! – одними губами усмехнулась я. – Два с лишним часа в подвале, в котором я чуть не чокнулась от страха и неизвестности, – это плохо?!»

Я выдернула запястье и продолжила скатывать свитер.

– Алиса, – проговорил полковник, – еще ничего не закончилось, остались люди, убившие

Жанну, причастные к смерти Людмилы… Если вы уедете сейчас, они продолжат убивать.

Останьтесь! Их надо найти.

Муслим Рахимович подобрал нужные слова. Я села на край кровати и произнесла:

– За мной сейчас приедет друг. Он уже едет.

– Остановите его!

– Нет. Я хочу уехать. – И подняла глаза на полковника. – Я так устала!

– Я понимаю, Алиса, понимаю. – Муслим

Рахимович сел рядом и обнял меня за плечи. —

Но надо. Понимаете, надо. Поймать мерзавцев, которые зарабатывают деньги кровью. Все должно остаться, как прежде, – Артем в больнице, вы его невеста… Вам надо остаться в этом доме, без вас у нас ничего не получится… Сергей связался с убийцами, отменил контракт, и вы единственная ниточка, связывающая нас с преступниками.

Думая, что вы беременны, они явятся за долей.

Я потрясла головой:

– Я не могу. Я устала.

– Ну хорошо! Ирина, ты можешь дать Алисе шофера и машину с тонированными стеклами? Она сегодня уедет. Отдохнет. А завтра вернется. – И склонился к моему лицу: – Ведь ты вернешься, Алиса?

Я не ответила. Взяла мобильный телефон и повторила последний номер:

– Вася, возвращайся домой. Я сама к тебе приеду… Нет. Не надо. Приеду и все объясню.

Скоро приеду.

…Когда хозяйский лимузин, вывозивший меня из усадьбы, показался за воротами, его со всех сторон атаковали журналисты. Блики фотовспышек, пробивая чернь стекла, били в лицо; я съежилась на заднем сиденье и, прикрывая лицо растопыренными пальцами, смотрела сквозь них, как охрана воюет с разбушевавшимися газетчиками.

Муслим Рахимович предупредил меня, что встреча будет жаркой: когда откуда-то в прессу просочилась информация о болезни наследника миллиардного состояния и о появлении у него беременной невесты из низов, папарацци взяли в осаду не только усадьбу, но и больницу.

Но к такой встрече я все же оказалась не готова. Людские тела со всех сторон падали на стекла. Машину блокировали растопыренные руки. Неслись крики: «Ирина Владимировна, а правда, что ваш сын серьезно болен?! Ирина Владимировна, одну минуточку, только одно слово…»

Каждый год второго января к дому Вяземских стекались журналисты и по появлению гостей делали прогнозы: какая девушка наденет вскоре бриллиантовое кольцо, кто из деловых партнеров в фаворе у Вяземской, кого не пригласили, звезда какого калибра осенила небосклон и каков у нее гонорар…

Не скажу, что я мечтала о чем-то подобном. Я неплохой интервьюер, люди в моих репортажах – как отмечали во всех редакциях – получаются добрее, умнее и лучше оригинала, поскольку я люблю работать со словом и умею передавать мельчайшие интонации… Но, глядя на беснующуюся толпу, я поняла определенно: прежде чем охотиться за популярным человеком, стоит хотя бы раз побывать в его шкуре. Ощущения, надо признаться, не из приятных. Чувствуешь себя зверушкой, зоопарковой звездой, у клетки которой собралась «почтеннейшая публика» и громко требует крови и зрелищ. Твоей, надо заметить, крови. Погорячее и поярче.

…Машина вырвалась из оцепления. Крики мигом утихли.

Личный шофер Ирины Владимировны – молчун, не хуже Игоря – глянул в зеркальце заднего вида и удовлетворенно кивнул. Хвоста за нами, как я догадалась, не было.

Появление журналистов существенно осложнило работу Муслима Рахимовича. Провожая меня до гаража, он сетовал, что теперь придется сортировать агентов от журналистов и пытаться вычислить среди них лиц, действительно заинтересованных в подтверждении факта: Артем в палате реанимации.

– Но ведь все закончено, Муслим Рахимович! – неловко утешала я. – Заказ отменен!

– Не вовремя он отменен, – вздохнул полковник. – Одному из санитаров предложили деньги за информацию, подтвержденную фотографией… теперь тот человек на встречу не придет. Наверное.

– А позвонить Сергею? Спросить координаты исполнителей…

– Этот остолоп не отвечает на звонки, – грустил полковник. – И дома вряд ли появится. Он трус, Алиса, трус, но дурак. Связав себя с киллерами, он создаст возможность быть обвиненным в подготовке убийства. Так что группу он нам не сдаст. Группа – это участие в судебном процессе хотя бы в роли свидетеля.

– Но почему Артем ни о чем не спросил Сергея, когда отпускал его?!

– А вот это уже совсем… – Муслим Рахимович не закончил фразу, вздохнул тяжко, как боевой конь, с которого сняли седло, и добавил: – Детский сад, честное слово. Дал улизнуть и о главном не спросил. От зада, понимаешь ли, отлегло… У обоих…

Самоуправство Артема сильно напакостило родимым органам охраны правопорядка. И я была совершенно солидарна со взрослой частью заговорщиков, посадивших проштрафившегося наследника под замок еще на неопределенное время до особого распоряжения. При одном воспоминании о поступке Артема у меня непроизвольно сжимались пальцы и появлялось страстное желание кого-то отдубасить.

…Бармалей увидел подъехавший лимузин из окна квартиры. И вышел встречать меня к лифту.

Огромный, теплый, мягкий и добродушный, как плюшевый медведь, он расставил в стороны руки, я упала ему на грудь и, едва войдя в квартиру, разрыдалась.

Накопившееся напряжение и страхи извергались потоками слез. Я рыдала самоотверженно и самозабвенно, как нанятая плакальщица, и никак не могла остановиться. Струи слез пока приносили только мазохистское самоудовлетворение, но к успокоению и разрядке не приближали, плакать я собиралась, кажется, долго.

Василий растерялся. Стащил с меня шубку и прямо в сапогах повел в гостиную. Сел на диван, усадил меня на левое колено и, нежно гладя по спине, бубнил, стараясь угадать причину слез:

– Алиса, Алиса, успокойся. Он тебя обидел?! – Я кивнула. Меня и в самом деле обидели. Заперли в подвале, напугали до полусмерти… – Он тебе что-то сделал?! – Я помотала головой. – Я его убью!!