Исполняющий обязанности - Фридрих Незнанский

А короткое время спустя тому же Баранову потребовалось повторить тот же номер, но уже как цирковой трюк, то есть с подстраховкой, чтобы несчастья не случилось. И это было сделано — за ту же цену.

Ну жизнь у него, Ваньки Жеребцова, такая нескладная! Другой бы со своим мастерством горы перевернул, миллионером стал, а ему такая вот судьба предназначена…

Впрочем, ему можно было о своей дальнейшей судьбе больше не размышлять, ибо она была во многом определена его предшествующими поступками. А вот перед Турецким и Грязновым задачка стояла посложнее. Жеребцову надо было непременно сохранить жизнь до суда. А значит, в тюремную камеру его отправлять нельзя — там достанут. В Лефортове, где охрана на высоте, и то бывают срывы, а об обычном СИЗО типа Бутырок, и говорить не приходилось — суток не проживет. Найдется какой-нибудь отморозок, коему и без того грозит уже пожизненная мера. Вот и не станет Вани Жеребцова, который вполне оправдывает свою фамилию только, как он сам считает, в общении с женщинами…

Продолжительный допрос под протокол заканчивался, когда позвонил обескураженный следователь Кучкин и доложил срывающимся от волнения голосом, что указанные санитары Борис Дранников и Никита Крысин в клинике отсутствуют. Главврача, который подписывал, возможно, приказ об их отпуске, в настоящее время также нет, он на симпозиуме в Праге и вернется не раньше чем через неделю. Кадрами занимается всегда он лично, поэтому и все документы, касающиеся медперсонала, он хранит у себя. И, вполне возможно, что санитары, предвидя, что в отсутствие Роберта Каспаровича в клинике будет некоторое затишье, отпросились в отпуск. Либо вообще уволились, поскольку зарплаты здесь маленькие, а для здоровых мужиков — просто-таки смехотворные. Одним словом, никто ничего не знает, а санитаров, «гиппократов» этих, говорил открытым текстом Кучкин, видели тут что-то около недели назад. Может быть, чуть меньше.

И вот тут словно что-то екнуло у Грязнова где-то под селезенкой. Или печенью, кто их разберет. Неприятное, короче говоря, появилось ощущение и в животе, и во рту. Что-то пакостное в связи с термином «гиппократы» всколыхнулось в памяти у Вячеслава Ивановича. Но что, он вспомнить конкретно не мог. «Гиппократы», «гиппократы»… А ведь что-то связано именно с этим словом. Где оно могло прозвучать?

И вдруг всплыл как из небытия перед внутренним взором «нехороший» взгляд того официанта Васи, что обслуживал его в баре на «Щелковской»!

Стоп! Грязнов выхватил свою записную книжку и стал ее лихорадочно листать. Вот он, Исай Брискин, Розенбаум!

Вячеслав Иванович набрал телефонный номер. Пошли долгие гудки без ответа. Отключился и набрал номер домашнего телефона снова. Трубку наконец подняли.

— Вам кого эта-а? — раздался негромкий старушечий голос. — Звонитя куда-а?

— Это квартира Брискина Исая Матвеича? — строго спросил Грязнов, ничего не понимая.

— Яво, яво, милай! Только была яво, а тяперя я здесь живу, соседка его, Матрена Ивановна, стало быть. А ты, милай, к Исаю? Так это тябе не сюда-а, а на Богородское надо. Снясли яво, уж неделю, как снясли, милай. К Фирочке яво и снясли, как жа…

— В каком смысле снесли? — переспросил Грязнов, хотя ответ подсказывался, что называется, сам. — Он что, умер?

— Умер, милай, умер. Убили яво. Прямо в подъезде. Кирпичом, стало быть, по голове. Умер он. К жене его покойной и положили, в могилку-то. А что надо-то?

Действительно, что теперь надо? Да ничего, вздохнул Грязнов и отключился.

Умер… Убили кирпичом по голове… Надо бы съездить на Преображенку, там, в отделе милиции, наверняка этот случай известен. Странно, что по телевизору не видел в происшествиях, который смотрел регулярно… Да и невелика птица была этот человечек по кличке Розенбаум, чтоб сюжет о нем по телевидению показывать. А место себе на кладбище он, выходит, заранее приготовил. Рядом с покойной женой. Гляди ж ты, и не знал, что он был когда-то женат… На Богородском, кажется, давно уже не хоронят, значит, место для себя имел… Вот и отпел свое Исай Матвеич…

Но минутная скорбь была тут же вытеснена приступом злости. «Гиппократы» — будь они неладны! Ведь это про них развязал свой язык Розенбаум, когда его развезло от кайфа и от выпитого пива. А тот официант Вася вполне мог подслушать разговор — они же приятельствовали с Исаем. И разве непонятно было тому Васе, что за «клиент» пожаловал на встречу с Исаем? Вот, возможно, и результат.

Плохо это или хорошо, но спускать просто так смерть своего агента каким-то «гиппократам» Грязнов был не намерен. И чтобы не тянуть время, генерал кликнул Филиппа Агеева и попросил его съездить с ним на Преображенку и, возможно, сразу вернуться обратно.

Делать сразу несколько дел было неудобно, поэтому обезвреживание бомбы, оставленной в квартире Евы, отложили. Как и окончательное решение судьбы полковника Огородникова. Он по-прежнему отдыхал в ванной под неусыпным наблюдением Щербака, и дело это стало уже для него привычным. Оставался в квартире и Жеребцов. Прикованный одной рукой к батарее, под присмотром Володи Яковлева он писал свои подробные показания.

Ни полковник, ни бывший майор между собой не общались. Они даже и не знали о присутствии друг друга в этой квартире.

5

В ОВД «Преображенское», естественно, были в курсе о случае с гражданином Брискиным, которого огрели кирпичом по голове прямо у его собственного подъезда. Причем удар был нанесен с такой силой, что вмешательство хирургов вообще не потребовалось — голова была разнесена вдребезги. Человека, обладавшего такой чудовищной физической силой, в районе что-то не помнили.

Искать следы отпечатков пальцев на том же окровавленном кирпиче никто не стал, да их и невозможно было различить — зима же, люди в перчатках ходят, какие пальцы?

Опрос соседей тоже ничего путного не дал. Известно было, что Исай Матвеевич Брискин зарабатывает себе на жизнь тем, что играет на гитаре и немного поет в баре, неподалеку от метро «Щелковская», где заодно и кормится. Постоянного места работы у него уже давно не было. Но и бомжом он также не являлся, поскольку проживал в коммунальной квартире в старом доме на Прогонной улице, вблизи того кладбища, где его и похоронили. Там действительно уже давно никого не хоронят, но в старые семейные могилы еще иногда производят захоронения. А именно такая была у Брискина, даже памятник с бетонным надгробием стоял, на котором была высечена фамилия его супруги — Брискиной Эсфири Моисеевны, скончавшейся в семидесятом году. Вот к ней под бочок, как говорится, и лег непутевый супруг. Хоть здесь успокоился.

А почему успокоился? Да, говорят, слишком много от него всегда шуму было с его вечной и неразлучной гитарой. Вся местная шпана под его окнами всегда хороводилась. Романтику они, видишь ли, искали в блатных песнях.

Так что смерть его ни у кого не вызвала большого сочувствия. Умер и умер. А сам факт смерти отнесли к бытовым причинам. Наверняка перепились, а он, говорят, еще и «травку» употреблял, вот и передрались. Свидетелей нет, очевидцы если и были, так промолчат. Дела не возбуждали. А в комнате его теперь проживает старуха-соседка, ютившаяся прежде в бывшем чулане, совершенно не приспособленном для нормального жилья. Так что единственный, кто выиграл во всем этом деле, это была, несомненно, она. И выселять ее никто не собирался. Как и расселять когда-нибудь эту старую коммунальную квартиру, где самому молодому жильцу давно уже перевалило за шестьдесят лет.