Тайна мертвой царевны - Елена Арсеньева

После сытной еды глаза у обоих начали слипаться, и как ни грызла Иванова тревога и полная невозможность что-либо понять в этой истории с доктором Сухаревым, он все же почувствовал, что надо дать себе отдохнуть. Слишком тяжело дались ему дорога в Петроград, изматывающее беспокойство за великую княжну, мучительная загадка предательства… Нужна была хотя бы небольшая передышка. Профессор снова извинился за отсутствие мебели, даже дивана, и предложил Иванову улечься на двух коврах, сложенных один на другой в гостиной. Другой постели не было. Помогая гостю устроиться, он объяснил, что продавать ковры жалко: их любила покойная жена, – да и не дотащить ему такую тяжесть до Сухаревки, где их можно было бы продать задешево или на продукты променять.

Иванов слышал это уже сквозь сон. Какое-то время он блуждал по смутным тропам зыбких сновидений, как всегда, видя прежде всего испуганные голубые глаза великой княжны Анастасии Николаевны, в которых пропадал страх и начинала робко искриться улыбка, когда они с Ивановым встречались взглядами, и которая смеялась, когда Иванов называл ее Настасьей. Потом приснился ему несчастный Федор Филатов – он шел почему-то в рубашке нараспашку, мелькнул, оглянулся через плечо, помахал рукой в расстегнутом, спадающем до локтя рукаве и исчез, а вместо него явился профессор Пермяков, тащивший на плече свернутый в трубку ковер на рынок… на Сухаревку…

Иванов проснулся, резко сел, расширенными глазами уставившись в окно, за которым уже копились сумерки.

– Сухаревка, – пробормотал он. – А что, если?..

А что, если Сухарев – это не фамилия какого-то там доктора, а указание на адрес?

Развернул карту, приложенную к адресной книге. Сухаревская площадь, улица Садовая-Сухаревская, два Сухаревских переулка – Большой и Малый, которые на карте, очевидно, для краткости называются Сухаревыми.

Какой из них? И какой номер дома? Где именно искать Верховцева? Или это опять ложный след?

Снова зашевелились подозрения, страх за великую княжну так и стиснул сердце.

Почему Верховцев назвал доктора Сухаревым, а не Сухаревским? Для чего затруднил Иванову поиск? А может быть, он боялся кого-то? Боялся, что его будет искать не только Иванов?

Вспомнился тот, высокий, широкоплечий, в бекеше, бородатый, с бритой головой (он стащил шапку и вытер лоб, как раз когда Иванов проходил мимо) и его спутник с пронырливой физиономией.

Они? Да вряд ли. К тому же они не смогли бы так быстро добраться до Москвы.

А почему? Если смог он, Иванов, почему не смогут те двое?

Конечно, это маловероятно, и все же надо быть готовым ко всему.

Ему всегда легче думалось на ходу, да и сил не было сидеть и ждать невесть чего. Если надо, он всю эту Сухаревку прошерстит от подвалов до чердаков! У него два револьвера и вполне достаточно патронов к ним.

Иванов не очень хорошо знал Москву, поэтому спросил профессора, как дойти до Сухаревских переулков, причем поскорей.

– Покажите на карте, – предложил Иванов.

– Вам надо перейти Тверскую по Большому Палашевскому, – провел профессор по карте сточенным карандашом. – Буквально напротив будет Настасьинский переулок. Пройдете сквозь него…

– Какой переулок? – спросил Иванов тупо.

– Настасьинский, – повторил профессор. – Потом пойдете…

Иванов уже не слышал – вспоминал.

…Она выскочила из кустов, вся осыпанная мелким березовым золотом. Иванов шагнул навстречу и в первую минуту подумал, что это не та девушка, которую он ждет: глаза у нее были не голубые, а сплошь черные. Да ведь это зрачки так расширились от ужаса, она почти обезумела, до того ей страшно! Надо было что-то сделать немедленно, чтобы привести ее в себя, что-то сказать – и он заговорил, улыбаясь как ни в чем не бывало:

– Здравствуйте, Настасья Николаевна. Давайте по лесу немножко прогуляемся, хорошо, Настасья Николаевна?

Она заморгала, и Иванов увидел: безумные эти зрачки сужаются, открывая ясную голубизну, – словно тучи ушли с неба! И вдруг она засмеялась, положила руку на его рукав:

– Давайте прогуляемся. А вас как зовут?

– Господин Иванов, – ляпнул он, почему-то растерявшись и не подумав назвать свое имя.

– А меня – Настасья…

Теперь ее голубые глаза смеялись – такими он их и запомнил, такими они и снились ему чуть ли не каждую ночь.

– Достаточно, – прервал Иванов профессора. – Карту я возьму, как-нибудь разберусь по пути.

И быстро пошел к двери.

– На ночлег-то вернетесь? – окликнул растерянный Пермяков.

– Не знаю. На всякий случай прощайте.

– Прощайте…

Иванов уже ничего не слышал.

Конечно, это была сентиментальная глупость – это желание как можно скорей оказаться в Настасьинском переулке. Он по-прежнему не представлял, какой дом нужен ему на Сухаревке, как он сможет кого-то там найти в опускающихся на Москву сумерках – фонари кое-где горели только на Тверской, а в переулках уже скопилась темнота, – и все же он почти бежал вперед. В Настасьинский.

Пересек Тверскую.

Какая-то фигура плелась впереди.

– Это что за улица? – крикнул Иванов.

– Настасьинский переулок, – слабо откликнулся голос.

Иванов остановился, коснувшись стены ближайшего дома, словно погладил, словно храбрости набрался, потом снова зашагал, поглядывая по сторонам. Высокие каменные доходные дома иногда словно проваливались, чередуясь с низенькими, оставшимися еще с прежних времен, или с заборчиками, окружавшими палисады.

«Конечно, я сошел с ума, – угрюмо признался Иванов сам себе. – Надо думать о ее жизни, а я думаю о своей. Надо думать о ее спасении, а я думаю о своей любви. Откуда это все взялось? Когда началось? Там, в лесу? Или в сгоревшем имении, в этом страшном имении, где вокруг собрались тени несчастных убитых Филатовых и Козыревых, и я запел, чтобы отогнать их, чтобы развеять ее страхи: