Анук, mon amour… - Виктория Платова

Птицы повсюду, и они молчат, ни единой, самой простенькойтрели, ни единого шороха крыла. Несколько секунд мужчины и крапивникиразглядывают друг друга. И только короткий вскрик Мириам (она все-таки подошлак двери спальни) приводит обе стороны в чувство. С громким писком крапивникисрываются с мест, все сразу, десятки маленьких летающих торпед. Дверной проемслишком узок для такого количества птиц, они бьются о косяки, о невидящий глазАвтандила, форменную фуражку Вахи, они бьются о роскошный бюст Мириам – предметвожделений мужской половины поселка. Спустя мгновение комната пуста, о том, чтокрапивники были здесь, напоминают только несколько птичьих телец на полу:столкновение с косяками и жаркой грудью дочки директрисы стоило им жизни.

Дальнейшая судьба стаи неизвестна, что же на самом делеслучилось с дедом – тоже. Позабыв о печенье, Мириам причитает над погибшимиптицами, ах вы, бедняжки; мужчины же сосредотачиваются на кровати. Кроватьзасыпана землей и странного вида кореньями, напоминающими непомерно раздувшийсякорень мандрагоры. Там же Ваха находит самодельную игрушечную мельницу, аМириам – свадебное платье. Высохшие побеги обвивают платье (оно испачканоземлей и птичьим пометом), и теперь уже Мириам причитает не над птицами, а надструящимся когда-то молочным шелком, ах ты бедняжка, какой красивый, и зачемнужно было поганить такую шикарную вещь? Причитания Мириам выглядятабстрактными, любовь к чистому искусству, не более, одного взгляда на платьедостаточно, чтобы понять: Мириам не влезет в него ни при каких условиях, дажеголову в ворот просунуть не удастся.

Дальнейшая судьба платья неизвестна, так же, как и судьбасамодельной игрушечной мельницы, так же, как и судьба Мириам. До Вахи доходилислухи, что толстуха, бежавшая от войны в Турцию, промышляет танцем живота водном из духанчиков Измира, но поручиться за их истинность он не смог. Коренья,в которые превратились кости деда, – дело другое. Коренья унес старыйАвтандил, чтобы впоследствии приготовить из них настойку от артрита. Весьпоселок, до того как его накрыла война и стало не до артритов, бегал кАвтандилу за этой чудодейственной настойкой. Попутно оказалось, что онапомогает и от болей в пояснице, и от красной волчанки, и еще от десятканапастей, а если смешать ее с золой и приложить к ране – рана затянется занесколько часов.

Я не видел деда мертвым.

А обо всем происшедшем рассказал мне Ваха, перебравшийся сюга на север и сменивший милицейский околыш на кепку торговца мандаринами. Мыстолкнулись с ним случайно, в забегаловке у Василеостровского рынка, спустяполтора года после описываемых событий. В подтверждение своих слов Ваха дажепоказал мне короткий шрам на лбу, след от клюва крапивника, но я бы поверил емуи без этого. Анук – вот кто научил меня верить в самые невероятные вещи. К томуже крапивники приносят счастье, а Ваха выглядел вполне счастливым.

Больше мы не виделись, но теперь, во всяком случае, я знал:деда нет в живых. Я знал это и раньше, и смерть его оказалась именно такой,какой я представлял себе, не хуже и не лучше всех остальных смертей в семействеКутарба. Женщины в нем всегда умирали от родов, мужчины – от одиночества:одинокие всадники на войне, одинокие владельцы виноградников, одинокиезабойщики скота, единственное белое пятно – наш с Анук отец, пришлый человек,имени которого я никогда не узнаю.

Быть может, он и вправду был похож на Монтгомери Клифта.

Мне бы хотелось дружить со змеями. Или с волками, но созмеями все-таки больше.

Желание такое же несбыточное, как и желание быть нужнымАнук, откуда оно идет – непонятно. Мой отец был змееловом? Никаких сведений обэтом не существует, с тем же успехом он мог быть карточным шулером, карманнымворишкой, продавцом лотерейных билетов или просто бродягой. Как бы то ни было,места в семейном альбоме, уничтоженном Анук, ему не нашлось.

И не поэтому ли Анук уничтожила альбом?

Вряд ли, никаких родственных чувств она не испытывала, дажек деду, который вырастил ее, даже к брату, который рос вместе с ней. Что ужговорить о Монтгомери Клифте? Еще в юности, добравшись до кинотеатров ивидеокассет, я пересмотрел все фильмы с его участием: и «Красную реку», и«Неприкаянных», и «Молодых львов». Такой человек никогда бы не опустился допродажи лотерейных билетов, но представить его в роли бродяги не составилоособого труда.

С тех пор как Анук уничтожила альбом, мне остается толькопредставлять. И все семейное дерево рода Кутар-ба, и каждую его ветвь вотдельности. Когда-то самое обыкновенное (дуб, вяз, пиния, стреноженнаявиноградной лозой), оно вдруг выбросило экзотический цветок по имени Анук. Я –не в счет, я всегда был подлеском, лишенным соков. Анук – другое дело.

Анук всегда знала то, чего не знаю я. И делала все, чтобы яникогда ничего не узнал. В этом-то и было ее преимущество. В этом-то изаключается тайна гибели альбома. Анук не нужно было гадать, какими именно былижившие до нас; те, из семени которых проросла парочка близнецов. Анук виделаих, так, как видят звезды южной ночью. Наверняка они не очень понравились ей,наверняка она предпочла бы совсем другое и совсем других; она предпочла быпоявиться на свет из расколотой керамической фигурки ацтекского божества, издельфиньего брюха, из трубки, выбитой о каблук. Или из ушной раковиныобыкновенной домашней кошки – неважно, тем более что кошки в нашем домеотродясь не водилось. Важно, что у Анук всегда был выбор – помнить или забыть.

Забыть увиденные когда-то лица гораздо проще, чем помнить отом, что ты никогда не видел их.

Она не оставила мне выбора.

Его нет и сейчас, в букинистическом магазинчике Линн.

Неужели лицо мальчишки, которое я вижу в проклятом бокале смадерой, – это мое собственное лицо? Пока я думаю об этом, лицо меняется,с размаху перескакивая год, два, десяток лет. Слава богу, хоть какая-тоопределенность. Молодой человек, ему лет двадцать – именно в двадцать япознакомился с Мари-Кристин – ему лет двадцать, и это не я.

Ничего похожего.

Во всяком случае, я никогда не выглядел откровеннымпсихопатом. Он тоже не выглядит психопатом, но и от херувима мало что осталось.Да и какой херувим согласился бы на нудную должность клерка? Вот на когосмахивает парень – типичный клерк, менеджер среднего звена, единственноедостоинство которого заключается в умении открывать пивные крышки зубами. Емувсегда достаются холодные гамбургеры, выдохшаяся кока-кола и просроченныйабонемент в бассейн, а все его любовные связи заканчиваются триппером.

Сукин сын.

Сиди на жопе ровно, сукин сын.

Я почти успокаиваюсь, я готов рассмеяться собственнымстрахам (надо же, как меня скрутила ночь в логове престарелой Бабетты!), яуспокаиваюсь в тот самый момент, когда лицо меняется еще раз. И что-то внутриподсказывает мне: это изменение последнее.

Нет, он по-прежнему клерк, и ему по-прежнему не большедвадцати. Со всеми его гамбургерами, трипперами и пивными крышками. Соспортивной газетой, которую он успевает пробежать глазами, стоя на эскалаторе вметро; с недостроенной моделью бомбардировщика Б-52 (масштаб 1:100), с постеромСинди Кроуфорд в сортире, с постером Бритни Спирс над обеденным столом, скаким-нибудь туповатым хобби вроде коллекционирования ручных кофейных мельниц.Он по-прежнему клерк, все еще клерк, но это дневная его сторона, о которойзнают все.