Алтарь Тристана - Анна Малышева

Плед, очки в футляре и книга – издание тридцатых годов прошлого века, тоненькая, в картонной коричневой обложке с истрепанными углами. Больше в пакете ничего не оказалось. Очки и плед Александра бережно уложила обратно. У нее было ощущение, что эти вещи еще хранят тепло тела умершего, память о нем. Хранят лучше, чем наследники, с горечью подумалось ей. Положив книгу на колени, Александра некоторое время сидела, глядя в иллюминатор.

День был ясный. Земля внизу давно превратилась в схему, в мир хотя и полностью готовый к появлению человека, с зеленеющими полями правильной формы, с дорогами и белеющими городами, с мостами через реки, блистающими на солнце, – но без самих людей. Подняв глаза, Александра увидела облака. Она смотрела на них неотступно, и наконец облачная легкая тень мелькнула за иллюминатором. Самолет поднялся над белым полем, развороченным незримым огромным плугом, оставившим глубокие борозды, груды вздыбленной облачной плоти, ямы, в которых виднелась уже почти бесцветная, словно вылинявшая земля.

Тогда Александра раскрыла лежавшую на коленях книгу. Это был альманах советских поэтов. Такой род литературы никогда ее не интересовал. И все же, проглядев оглавление, она невольно остановила взгляд на названии одного стихотворения. Художница изумленно перечитала его раз, другой, желая убедиться, что здесь нет никакой ошибки…

– «Надпись на гробнице Тристана и Изольды»! Александр Кочетков, тысяча девятьсот двадцать девятый год, «Надпись на гробнице Тристана и Изольды»!

Привыкнув говорить с собою вслух, она громко прошептала название, отчего сосед, только что начинавший засыпать, широко открыл глаза и покосился на нее вопросительно. Александра прикусила губу и далее читала молча.

Когда, в смятенный час заката,

Судьба вручила нам двоим

Напиток нежный и проклятый,

Предназначавшийся другим, —

Сапфирным облаком задушен,

Стрелами молний вздыбив снасть,

Корабль упругий стал послушен

Твоим веленьям – Кормщик-Страсть.

И в ту же ночь могучим терном

В нас кровь угрюмо расцвела,

Жгутом пурпуровым и черным

Скрутив покорные тела.

Клоня к губам свой цвет пьянящий

В сердца вонзая иглы жал,

Вкруг нас тот жгут вихрекрутящий

Объятья жадные сужал.

Пока, обрушив в душный омут

Тяжелый звон взметенных струй,

Нам в души разъяренней грома

Не грянул первый поцелуй.

О, весны, страшные разлуки!

О, сон, беззвездный наяву!

Мы долго простирали руки

В незыблемую синеву.

И долго в муках сиротели,

Забыты небом и судьбой,

Одна – в зеленом Тинтажеле,

Другой – в Бретани голубой.

И наша страсть взалкала гроба,

И в келье вешней тишины

Мы долго умирали оба,

Стеной пространств разделены.

Так, низойдя в родное лоно,

Мы обрели свою судьбу,

Одна – в гробу из халцедона,

Другой – в берилловом гробу.

И ныне ведаем отраду

Незрячей милости людской.

Нас в землю опустили рядом

В часовне Девы пресвятой.

Чтоб смолкли страсти роковые,

Чтоб жар греха в сердцах погас,

Алтарь целительной Марии

В гробах разъединяет нас.

…Но сквозь гроба жгутом цветущим

Ветвь терна буйно проросла,

Сплетя навек – в укор живущим —

В могилах спящие тела.

Закрыв книгу, Александра несколько минут смотрела на ослепительно белое облачное поле, вспаханное незримым пахарем, готовое для сева. Зажмурившись, устав от белизны, она почувствовала, как под веками вскипают слезы. Здесь, над облаками, во время разлуки с землей, ей проще было поверить в вечную любовь.