Я украл Мону Лизу - Евгений Сухов

Профессор Поджи, несмотря на интеллигентность, действовал как самый изощренный аферист – усыпил его бдительность широкой подкупающей улыбкой, а потом просто передал в руки полиции. Надо отдать ему должное – профессор не был лишен артистического дарования, не исключено, что в молодости он блистал на сцене любительского театра.

Ах, провели! Ах, облапошили! Просчитали его наперед, а он, простак, доверился!

Голос с улицы зазвучал громче (видно, молодые люди проходили под самыми окнами тюрьмы), ему отозвался мужской, такой же задорный. Смех до предела натянул нервы, и в какой-то момент Перуджи показалось, что они просто не выдержат нагрузки. Следовало что-то предпринять. Винченцио Перуджи подошел к двери и заколотил в нее кулаками:

– Откройте! – металлическая дверь под ударами кулаков отозвалась глухим стуком, слегка вибрируя. – Откройте немедленно!

Еще через минуту в коридоре послышались неторопливые грузные шаги. Тяжело вжикнул засов, и Перуджи увидел круглую недовольную физиономию надзирателя:

– Ты чего тут орешь? В карцер, что ли, захотел? Так я тебе сейчас устрою!

– Мне нужна моя мандолина! Принесите мне ее в камеру! Инструмент отобрали во время ареста!

– А может, тебе в камеру еще и фортепьяно приволочь? – злобно процедил надзиратель, пытаясь закрыть дверь.

– Если вы не принесете мне мандолину, то я разобью себе голову о стену! – просунул Винченцио в проем ногу.

– Ладно, принеси ему мандолину, – распорядился из коридора чей-то начальственный голос. – Тут в кабинет к начальнику целая толпа репортеров заявилась, и все хотят с ним переговорить. Еще не хватало, чтобы они что-то в газету понаписали.

– Хорошо, будет тебе мандолина, – смилостивился надзиратель. – Ишь ты, знаменитость! – с силой захлопнул он дверь камеры.

Утро все активнее вступало в свои права, освещая самые дальние уголки камеры. На серой некрашеной стене, как при проявлении фотобумаги, отчетливо проступили надписи, нацарапанные прежними сидельцами: на чешском, сербском, польском, под самым потолком Перуджи разобрал надписи на кириллице. Оставалось только гадать, что же во Флоренции делали арестанты из далекой России.

Дверь отворилась, и в камеру ступил прежний толстый надзиратель, сжимая в руках мандолину.

– Твоя? – невесело полюбопытствовал он.

– Моя.

– Держи, едва не выбросили с остальным мусором.

Дверь захлопнулась. Осмотрев мандолину, Винченцио убедился, что инструмент в целостности. Правда, у самого грифа облупился лак, но вряд ли столь незначительный недостаток скажется на качестве звучания. Играть на мандолине Винченцио научился еще в раннем детстве, удивляя своими способностями многочисленное семейство. Одно время он думал даже всерьез заняться музыкой, но страсть к авантюрам и риску перевесила призвание. Однако мандолину он любил по-прежнему и в редкий день не брал ее в руки. Куда бы он ни отправлялся, всюду брал ее с собой, а хандру прогонял веселыми задорными аккордами. Достаточно ему было взять инструмент в руки, как из настороженного малоразговорчивого человека он превращался в улыбчивого обаятельного исполнителя с красивым баритоном, без труда удерживая внимание даже самого искушенного зрителя. Особенно удавались ему неаполитанские песни, славившиеся своей мелодичностью. Он знал их в таком огромном количестве, что если бы однажды ему пришлось исполнить все до единой, то окончание концерта зрителям пришлось бы дожидаться целую неделю. Не единожды размышлял о том, что если бы судьба не наделила его талантом грабителя, то, возможно, сейчас он блистал бы на сцене итальянских театров. Во всяком случае, когда однажды он пропел у ворот «Ла Скала» партию Мефистофеля из оперы «Фауст», то великий Тоскани всерьез звал его на прослушивание в театр.

Быть может, тогда он упустил свой шанс, возможно, сейчас разъезжал бы с гастролями по всей Европе не с отмычками в кармане, а с целым оркестром.

Нередко к игре на мандолине Винченцио прибегал в минуты полнейшей безысходности. Музыка позволяла отыскать дорогу из самых запутанных жизненных ситуаций.

Мандолина была старая, доставшаяся ему еще от прадеда, который, как гласило семейное предание, сам ее и смастерил. Достаточно было тронуть медиатором по четырем спаренным струнам, как тотчас наступало успокоение. Будто бы играешь не в тесной камере, а выступаешь в оркестровой яме «Ла Скала». Срывая голос, Винченцио затянул неаполитанскую песню, мимоходом обратив внимание на то, что смех под окнами темницы враз смолк, – вот отыскались и благодарные слушатели, а когда прозвучал последний аккорд, кто-то отчаянно закричал:

– Браво!

Винченцио отложил мандолину, решение было принято. Господину комиссару следует сказать, что «Мона Лиза» всего лишь копия, а оригинал находится у того сумасшедшего русского. Пусть разыскивают его по всему свету! Самое большее, что ему угрожает, так это три месяца тюрьмы за мошенничество, но к такому наказанию Перуджи не привыкать.

– Охрана! – закричал Винченцио.

Дверь открылась неожиданно быстро, и он увидел небольшого тщедушного человека, одетого в щеголеватый клетчатый сюртук, в сопровождении полицейского. На арестованного тот не походил. Что же он за птица такая?

– Ах, вот вы какой! – разлепил тонкие бесцветные губы в широкой улыбке незнакомец. – О вас только сейчас все и говорят. Разрешите вас сфотографировать? – вытащил он из сумки фотоаппарат.

Охранник, заслонивший проем могучим бесформенным телом, снисходительно посматривал на фотографа. Ярко вспыхнул магний, осветив камеру и ослепив удивленно застывшего Винченцио Перуджи.

– Прекрасно! Просто великолепно! Вы играете на мандолине? – продолжал верещать фотограф. – Не могли бы взять ее в руки? Кадр получится просто великолепным!

– Убирайтесь к черту! – выкрикнул Винченцио Перуджи. – Что это еще за паяц?

– Послушайте, я журналист из газеты «Флорентийская хроника», я пришел сюда, чтобы взять у вас интервью. Скажу по секрету, мне пришлось немало потрудиться, чтобы добиться встречи с вами. Вы просто недосягаемая величина и самая известная личность в Италии. Быть может, даже более популярная, чем сам король. Я готов заплатить хорошие деньги за все ваши вещи: мандолину, блузу, даже за ваши неоплаченные счета. Продайте мне их!

Схватив мандолину, Перуджи замахнулся:

– Уберите к дьяволу этого шута, если не хотите, чтобы я проломил ему голову!

– Все-таки я прошу вас подумать, – юркнул за спину охранника журналист, – я готов выплатить вам весьма приличные деньги!

– Видите, арестант не хочет вас видеть, – тягуче пробасил надсмотрщик, выпроваживая журналиста из камеры. – А ты мандолиной-то не маши, а то я найду средство тебя унять, – потряс он наручниками.

Тяжелая дверь гулко хлопнула, оставив Винченцио Перуджи в одиночестве.

– Черт знает что, – осторожно поставил он мандолину в угол. – Чуть инструмент не поломал об этого идиота.