Черное кружево, алый закат - Татьяна Гармаш-Роффе

* * *

– Алексей Андреевич, кажется, мы ее вычислили!

– Кажется?

– Ну… – смутился Игорь, – мы все трое думаем, что не ошиблись! По крайней мере, по вашей теории наибольшей вероятности… Мы нашли женщину, которая работает в лаборатории поликлиники, то есть она берет кровь на анализы, и у нее это отработанный жест! Ей, на глаз, сильно за сорок, это раз; она меньше года работает в этой поликлинике, это два; и потом, она действительно выглядит как человек, у которого есть большая проблема… Вернее, она выглядит как человек, который пытается это скрыть, – но все равно чувствуется! Правда, не удалось выяснить, имеется ли у нее сын… Но все-таки мы втроем сошлись во мнении, что она и есть искомое лицо!

Алексей не стал расспрашивать подробности. Эти очень молодые люди – им еще и двадцати пяти не стукнуло – успели многое пережить. Каждый из них свое, но достаточно, чтобы знать, что такое беда. И опознать ее печать в лице другого человека.

– Кристина сделала гениальный ход, – продолжал Игорь. – Она подошла к этой женщине, когда та выходила с работы, и тихо сказала: «Для того чтобы помочь вашему сыну, не обязательно выкачивать кровь из прохожих…» Реакция этой женщины не оставила сомнений, что она и есть наш человек! Она так испугалась…

– Игорь, но любой человек испугается, услышав подобную речь!

– Нет, Алексей Андреевич, она испугалась как человек, который прекрасно знает, о чем подобная речь! Поверьте, мы все трое сразу это почувствовали!

– Верю, верю.

– Она сначала буквально отпрыгнула от Кристины, но и Крис отошла от нее, ушла совсем, насколько ее могла видеть женщина. После чего она, успокоившись, двинулась в путь, а мы с Ромой за ней проследили. У нас есть ее имя и адрес!

– Диктуй!

Алексей записал и выехал немедленно, оставив компьютер включенным, чтобы Реми мог ему сбросить сообщение на скайп.

Антонина Антоновна – так звали женщину – не хотела пускать его в квартиру, чему детектив не удивился: люди не любят допускать посторонних в свое жилище, и это вовсе не означает, что им есть что скрывать!

Однако она сдалась быстро: как только он произнес слова о возможном десанте милиции к ней.

…У нее были крашенные хной волосы, что не скрывало седину, слишком раннюю: на вид ей Кис дал бы под пятьдесят, но вскоре, присмотревшись, он заключил, что женщина моложе как минимум лет на десять. Невысокая, очень худая, с острыми веснушчатыми скулами и впалыми глазницами, – Алексей в одно мгновение понял, отчего ребятишки ее так уверенно вычислили: на ее лице было написано даже не страдание, нет, – на нем тихо и опасно сиял фанатизм. Или фанатический стоицизм, преданность какой-то идее… или какому-то человеку… если не сказать – божеству!..

– Мам, кто там?

– Не выходи!!! – отчаянно закричала женщина, но поздно.

В щели приотворившейся из комнаты двери на мгновенье возникло узкое бледное лицо, покрытое, как показалось Алексею, клочками шерсти. Он был не робкого десятка, прямо скажем, но тут ощутил некоторую слабость в коленках.

Зато сразу стало ясно, абсолютно ясно, что попал он точно по адресу, – молодцы ребятишки!

– Что вам надо? – враждебно спросила его Антонина Антоновна, удостоверившись, что сын плотно закрыл дверь.

– Давайте сядем где-нибудь, – вместо ответа предложил детектив.

– Пройдите в кухню, – поджав губы, недружелюбно предложила женщина.

Квартира была однокомнатной – значит, мать с сыном-подростком, да еще больным, делят одну комнату на двоих…

Жалость охватила его.

Какой глупец сказал, что жалость унижает?

Жалость – это со-чувствие. Это со-страдание. Разделенный сердцем чужой стон. Адекватная человеческая реакция на крик о боли.

Но сейчас жалость была роскошью, на которую детектив не имел права! Не имел права, потому что эта женщина, как бы он ей ни сочувствовал, являлась преступницей. Как и ее сын, с другой стороны.

– Антонина Антоновна, я пока не буду задавать вопросы: я знаю о вас достаточно много, о чем вам и расскажу…

И Алексей пустился описывать случаи нападения вампира на людей, известные ему благодаря стараниям Александры.

Женщина слушала его молча, со скорбно-стоическим видом.

– Я не нуждаюсь в том, чтобы вы подтвердили правильность моей информации. Я не сомневаюсь в том, что она абсолютно правильна, – заявил он, закончив изложение фактов. – И я знаю причины, которые вынудили вас пойти на подобный шаг. Ваш сын болен. Ему нужна человеческая кровь, без нее он не выживет… Сколько ему лет, к слову?

Женщина не ответила, а Алексей не стал настаивать. Пока.

– Вы работаете в поликлинике относительно недавно, с прошлой осени. Это дает вам возможность найти нужных доноров. А как вы управлялись раньше, до поликлиники?

– Я работала на станции переливания крови… Но там заметили недостачу, и меня уволили…

Она говорила безо всякой интонации, лицо ее ни разу не сменило первоначального выражения. Только в глазах фанатичный свет словно приглушили, словно задернули штору на окне, чтобы чужие не подсматривали.

– Ясно. Объясните мне, Антонина Антоновна, как вышло, что одна из ваших жертв умерла?

– Умерла?

– Вы не знаете?

– Нет.

– В газетах об этом писали…

– Я не читаю газет.

– И все же я хочу узнать, как это произошло! Объясните мне.

– Наверное, это тот, который…

Она запнулась, и впервые на ее лице появилось какое-то выражение. Пожалуй, выражение обреченности. Словно она давно ждала, что рано или поздно это случится, что ее разоблачат…

– Это нечаянно, – неохотно продолжила она. – Я уже почти закончила кровь набирать, собралась иглу вынимать. А тут кто-то мимо пошел – мимо лавки, на которой он сидел…

– «Он сидел…» – кто?

– Да не знаю я… Я его присмотрела по группе, нам по группе нужно!

– Понятно. Значит, какой-то прохожий вам помешал… Что дальше?

– Мы спрятались с сыном в кусты. А игла осталась в вене, и пакет я прикрыла полой его плаща.

– Пакет?

– Ну, куда мы кровь собирали. Медицинский пакет для внутривенных вливаний. Я туда немного антикоагулянта впрыскивала, чтобы кровь не свернулась…

– Продолжайте.

– А что продолжать… Наш вроде как пьяный казался, заснул вроде на лавке. А тот прохожий, он встал недалеко, принялся по телефону говорить и ни с места. А потом на лавку напротив сел. Долго говорил, очень долго! А мы все пережидали. Когда он наконец ушел и я иглу из вены вынимала, то подумала мельком, что слишком много времени кровь текла, не помер бы… Тут, видать, потеря и вышла…