Хранитель Чаши Грааля - Наталья Александрова

И тогда хан встал со своего возвышения, и поклонился тому, что держал в руках его визирь, и взял эту вещь с почтением, и поцеловал парчу, в которую она была завернута. И сбросил на пол ту золотую парчу, как сбрасывают грязную дерюгу, и глазам нашим предстала чаша.

Много диковин и драгоценностей видел я в своих странствиях. Видел я дорогие каменья в сокровищнице индийского царя и груды золота в хранилище падишаха. Видел бесценное оружие в ставке повелителя монголов и несравненные ткани во дворце владыки Китая.

Много повидал я редкостей и думал, что Аллах в мудрости своей даст мне узреть еще одну редкость из редкостей, еще одну драгоценность из драгоценностей. Думал, что хан покажет мне чашу из червонного золота, усыпанную самыми редкими смарагдами и яхонтами, самыми яркими самоцветами и дорогими каменьями.

Но в руках у хана была простая чаша из необожженной глины, такая чаша, из которой пастухи пьют родниковую воду и виноградари пробуют свежий сок лозы.

Простая чаша, невзрачная и ничем не украшенная.

Но вдруг сердце мое запело, и душа моя зазвучала, как будто в ней умелые музыканты заиграли на гуслях и цевницах, на лютнях и виолах. И услышал я голоса всех людей, живших когда-либо, и всех, кто еще не рожден, и услышал голоса ангелов небесных и райских гурий. И ощутил я аромат, слаще которого нет на свете, аромат, превосходящий силой ладан и смирну, мирро и амбру.

И вознес я молитву Аллаху великому и всемилостивому за то, что позволил он мне дожить до такого дня, ибо простая чаша, которую хан держал в своих руках, есть величайшая редкость и самая дорогая драгоценность под всеми семижды семью небесами.

И не сводил я взгляда с той Чаши, и узрел я золотой свет, который она испускала и который освещал лица всех людей вокруг – и самого хана, и его визиря, и всех приближенных. И все лица от этого света стали молоды и прекрасны, как будто по воле Аллаха мудрого и милосердного все эти люди оказались в раю…»

Кайчи замолчал и опустил руки, в которых держал он старинную книгу. Старыгин молчал, переваривая услышанное.

– Теперь ты знаешь свою цель, – прервал наконец кайчи молчание. – Знаешь и ответ на вопросы. Почти на все вопросы… Те же ответы, которых ты еще не знаешь, ждут тебя в конце пути.

Он положил книгу обратно в рюкзак и протянул его Старыгину:

– А сейчас иди за травой гюльчи. Девушка, находящаяся в срединном мире, между жизнью и смертью, ждет твоей помощи…

– Но куда мне идти? Где растет эта трава? – спросил Дмитрий Алексеевич, с надеждой глядя на певца. – И как я узнаю ее, если даже найду? Ведь я никогда не бывал прежде в этих местах и никогда не видел эту целебную траву!

– Иди вперед, и твое сердце укажет тебе дорогу! – ответил кайчи и прикоснулся к плечу Старыгина, словно благословляя его. – Иди вперед, и твое сердце узнает траву гюльчи среди тысячи трав!

Старыгин огляделся в поисках коня, но кайчи, словно прочитав его мысль, покачал головой:

– Ты должен идти пешком. Конечно, это будет дольше, но только так ты сможешь войти в тайную долину, где растет трава гюльчи. Верхом нельзя въехать в свою судьбу. Единственное, чем я могу тебе помочь – дать тебе этот посох! – и он протянул Дмитрию Алексеевичу длинную суковатую палку.

Старыгин почтительно поклонился певцу, повернулся и зашагал прочь.

Он шел, раздвигая посохом высокую траву, шел навстречу стремительным облакам – на восток, туда, где в волшебной золотисто-коричневой дымке проглядывала двойная вершина священной горы Улан-Шан, словно разрубленная огромной саблей, саблей самого Неба – великого Тенгри.

Он шел легкой походкой, словно для него это было привычным, обыкновенным делом – вышагивать в одиночку по бескрайней степи. Посох кайчи облегчал ему этот трудный путь и словно указывал ему направление.

Он шел, а в небе над ним плыло вслед за облаками, на запад, неяркое, подернутое легкой дымкой солнце. Оно плыло, тускло-красное, словно круглый щит степного воина, раскаленный тяжким жаром небесной кузницы, словно шаманский бубен, тускло-красный от дыма и пламени незримого костра.

Старыгин шагал и шагал, не зная, куда приведет его посох степного певца.

В какой-то момент ему показалось, что в траве позади него что-то зашуршало. Какой-нибудь небольшой степной зверек, любопытный не в меру? Он остановился, вгляделся в траву, но ничего не увидел и пошел дальше.

Солнце постепенно опускалось к краю небосвода, тень, скользившая по траве впереди Старыгина, становилась все длиннее, как будто впереди него шел на восток молчаливый великан. И этот великан, растущий прямо на глазах, почти достающий головой до горизонта, был его единственным попутчиком.

Старыгину снова послышалось, что позади него кто-то крадется, но он подумал, что это – всего лишь шорох ветра.

Действительно, ближе к вечеру ветер усилился. Он шевелил густую траву, словно расчесывал шерсть огромного животного.

Теперь Дмитрию Алексеевичу было ясно, что ночь застанет его в степи. Почему-то он не испытывал страха при этой мысли – после встречи с кайчи, после его удивительной песни все обычные страхи как-то поблекли, выцвели, отступили на второй план.

Важно было найти целебную траву гюльчи, важно было помочь девушке, страдающей в просвете между двумя мирами – миром живых и миром мертвых…

Солнце спускалось все ниже и ниже, и вдруг впереди, в смешении удлинявшихся теней, Старыгин увидел узкую лощину, прорезавшую степь, как рваная рана. Воздух над этой лощиной дрожал и кривился, как иногда дрожит и кривится воздух над раскаленным асфальтом, как кривится, гримасничая, изображение в кривом зеркале.

Старыгин на мгновение в нерешительности замедлил шаг, но посох кайчи нетерпеливо задрожал в руке, как бы призывая его отбросить сомнения и продолжить путь.

Дмитрий Алексеевич пошел вперед.

Перед ним, на самом краю лощины, росли низкие колючие кусты с пыльной серовато-зеленой листвой. Между этими кустами виднелся проход. Туда и направился Старыгин.

Пройдя между кустами, он оказался на склоне, уходившем вниз. Перед ним была лощина, края которой поросли чахлой травой, пробивавшейся среди каменных осыпей. Он зашагал вниз.

И в то же мгновение ветер стих, и наступила странная, звенящая тишина.

Старыгин невольно остановился, огляделся по сторонам.

Степь вокруг него неуловимо и удивительно изменилась.

Казалось, он очутился в каком-то другом мире, в другой, зачарованной стране.

Казалось, что степь вдруг ожила и следит за Старыгиным тысячью пристальных, недобрых глаз.

За ним следили колючие кусты на краю лощины, и камни, растрескавшиеся от дневной жары и ночной стужи, и пыльные травы, пробивавшиеся среди камней. Они не чувствовали себя здесь неуютно: за тысячи лет в этой степи камни и травы привыкли мирно соседствовать, не ущемляя друг друга.