Ждать ли добрых вестей? - Кейт Аткинсон

Нив тоже была монастырской девочкой. В тринадцать объявила, что хочет уйти в монастырь. Их мать, хоть и была вдохновенной ирландской католичкой, пришла в ужас. Она предвкушала времена, когда замужняя Нив станет заскакивать в дом, а за нею будет семенить целый выводок внуков. Ко всеобщему облегчению, желание Нив стать невестой Христа прожило недолго. Джексону было всего шесть, но даже тогда он понимал, что монахини живут как в тюрьме, отрезанные от родных, и мысль о том, что Нив, в которой жизни через край, окажется навеки от него отрезана, была ему невыносима.

А затем, понятно, ее отрезало навеки.

Боли в голове множились, громоздились друг на друга.

Когда он снова проснулся, девочка опять сидела у постели и хлопала глазами, как совенок. Несла при этом ахинею:

— Доктор Фостер отправился в Глостер, в дороге под ливень попал.[130]

Снаружи, в большой палате, детские голоса весьма погано распевали рождественские гимны. Джексон только сейчас заметил, что в его палате для проформы повисли кричащие украшения. А он и забыл про Рождество. Может, концерт подстроила девчонка? На вид ровесница Марли, смотрит так пристально, будто ждет, что он чудо сотворит.

— Говорят, вы были солдатом, — сказала она.

— Давно.

— Медсестра сказала. Поэтому они узнали вашу группу крови.

— Ну да. — Он еще хрипел. Бледная копия себя, несовершенный клон, вроде все на месте, но работает плохо.

— У меня отец был солдатом.

Он с трудом сел, а она помогла ему с подушками.

— Да? В каком полку? — спросил он, неожиданно ступив в привычную и комфортную зону беседы.

— В Королевском шотландском.

— А вчера ты тут была? — спросил он. — В предыдущий день, — уточнил он.

Он гордился собой: он снова приспосабливается ко времени. Вчера, сегодня, завтра, так оно и идет, день за днем. Завтра, после завтра, а затем опять завтра.[131]Джулия играла в «Макбете» в Бирмингемском репертуарном — чокнутую, одуревшую от крови леди Макбет. «Опять волосами играет», — фыркала Амелия, сидя рядом с ним в зале. Джексон счел, что Джулия хороша, — ну, лучше, чем он ожидал.

— Нет, — сказала девочка. — Я вас только что отыскала.

Наверное, доброволица, как посетители в тюрьме, которые навещают тех, кого некому больше навещать. (Видимо, навещать Джексона больше некому.) Может, ее армейские прислали — гуманитарная помощь.

— Вы бы истекли кровью до смерти, — сказала она.

Ее живо интересовала его кровь. В венах его текла кровь незнакомцев — это что-нибудь значит? У него больше нет иммунитета против кори? И есть предрасположенность к чему-нибудь еще? (К тому, что в крови.) В нем теперь чужие ДНК? С этим переливанием — сплошные вопросы. А девочка, — может, она тоже была донором? Да нет, слишком молода.

— Обескровлен, — произнесла она очень старательно.

— Ну да.

— Обескровлен, — повторила она. — Сангрия — от того же латинского корня, что «кровь». Кроваво-красное вино. Винно-чермное море.[132]

— Я тебя знаю? — спросил Джексон.

Ему вдруг пришло в голову, что, может, она тоже выжила в катастрофе. У нее ужасный синяк на лбу.

— Да не то чтобы. — (Яснее не стало.) — Вы будете тост? — спросила она, разглядывая неаппетитную еду, так и оставшуюся перед Джексоном.

— Объедайся, — сказал он, подталкивая к ней поднос. — Мы раньше встречались? — не отступал он.

— В некотором роде, — сказала она, запихав тост в рот.

Головная боль, блаженно отступившая, когда он проснулся, запульсировала снова.

— Вы меня не помните, да? — спросила девочка.

— Прости, не помню. Я сейчас много чего не помню. Ты расскажешь или мне гадать? У меня сил маловато гадать.

— Вы бы и не угадали. Так и гадали бы до скончания веков. — Эта мысль ее, очевидно, порадовала. Она пожевала тост, тем самым выдержав драматическую паузу, и сказала: — Я вам жизнь спасла.

Я вам жизнь спасла. Что это значит? Он не понял.

— Как?

— Сделала искусственное дыхание, артерию прижала. Где поезд перевернулся. Под насыпью.

— Ты мне жизнь спасла, — повторил он.

— Да.

И он наконец понял.

— Ты тот человек, который спас мне жизнь.

— Да.

Она захихикала — уж больно медленно он соображает. Он разулыбался — никак не мог перестать. Как ни странно, он был благодарен, что жизнь ему спасла хихикающая девчонка, а не дородный профессионал.

— Они тоже что-то делали, — сказала она. — Но я вам сначала не дала умереть.

Она вдохнула в него жизнь — в буквальном смысле. Его дыхание — ее дыхание. И создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душею живою.[133]Тоже зубрежка из сумрачных подземелий его духовного прошлого.

Что ж ему сказать-то? Понадобилось время, но в конце концов до Джексона дошло.

— Спасибо, — сказал он. По-прежнему улыбаясь.

— А хлопья? Вы будете есть хлопья?

— Поэтому, говоря строго, вы принадлежите мне.

— А? — Ее звали Реджи. Мужским именем.

— Вы мой невольник. — Слово «невольник» привело ее в восторг. — И обретете свободу лишь через возмещение.

— Возмещение?

— Если спасете жизнь мне. — Она улыбнулась ему, и мелкие ее черты просияли. — А до того я несу за вас ответственность.

— До чего?

— До того, как вы спасете мне жизнь. У индейцев так принято. Я в книжке читала.

— Книжки существенно перехвалены, — сказал Джексон. — Тебе сколько лет?

— Больше, чем на вид. Поверьте мне.

Как это — он ей принадлежит? Может, он все-таки заложил душу — не дьяволу, а этой смешной недорослой шотландке?

Доктор Фостер просунула голову в дверь, нахмурилась и сказала:

— Не выматывай его разговорами. Еще пять минут, и все, — прибавила она, предъявив ладонь, будто им надо пересчитать пальцы, чтоб выяснить, сколько это — пять. — Поняла меня? — с нажимом спросила она.

— Ну знамо дело, — ответила девочка. А Джексону сказала: — Мне все равно пора. Снаружи меня ждет собака. Я еще приду.