Странная история дочери алхимика - Теодора Госс

Той ночью мы с Прендиком проснулись от звука выстрелов. Стреляли за оградой, а это означало, что Монтгомери находится снаружи – и что он в опасности. Мы бросились ему на помощь, схватив ружья. Внизу, на пляже, мы увидели огонь и тени зверолюдей, танцевавших вокруг костра, – людей-волков и людей-обезьян, похожих на фигуры из кошмарного сна.

Монтгомери танцевал с ними вместе, порой стреляя из ружья в воздух. Он был совершенно пьян и так же звероподобен, как любой из них.

«Что это они жгут?» – спросила я, потому что на пляже совсем не было деревьев. «Лодку!» – вскричал Прендик, указывая на нашу гавань. Наша лодка теперь напоминала черный скелет, дочиста обклеванный птицами.

Мы побежали к гавани, желая их остановить, но было слишком поздно. Наша лодка, наш путь к спасению превратились в уголь и золу.

Монтгомери расхохотался при виде нас – и это был смех сумасшедшего. «Теперь нам никогда не выбраться! – кричал он. – Мы все вместе подохнем на этом богом забытом острове!»

Что нам оставалось делать? Мы развернулись, желая вернуться за ограду, и увидели, что дом наш тоже объят пламенем. Кто-то из зверолюдей отследил, что мы покинули стены и побежали на поиски Монтгомери, и поджег тростниковую крышу нашего жилища. Я хотела броситься туда, тушить пожар, но Прендик остановил меня. «Нет! – сказал он. – Вспомни о патронах!» Я сразу поняла, что он имел в виду. Силой взрыва нас швырнуло на землю.

Утро застало нас в отчаянном положении. Ни дома, ни запасов, ни оборудования, ни способа покинуть остров. На берегу чернели обгорелые останки нашей лодки и гнило тело Монтгомери, которого задушил кто-то из зверолюдей.

С того дня мы жили как дикари. Все, что хоть как-то могло пригодиться, мы с Прендиком стащили с пепелища дома в пещеру на берегу. Когда кончились пули к нашим ружьям, мы охотились так – вернее, это я охотилась, Прендик не умел этого делать без оружия. Но я сама была оружием. А зверолюди тем временем начали убивать друг друга. Или же, – спокойно добавила Кэтрин, – я убивала кого-то из них. К концу года, проведенного нами на острове, никого из них не осталось в живых. Да, конечно, мы их ели. А что еще можно есть на острове, где растут одни кокосы и по пляжу ползают крабы?

– Вы их… ели? – в ужасе переспросила Мэри. – Но как вы могли…

История заворожила ее, да и остальных тоже, судя по выражениям их лиц в свете газовых ламп. Холмс наклонился вперед, переплетя пальцы тем особым способом, который Мэри уже начала различать. Это означало, что он прокручивает в своем мозгу какую-то мысль, рассматривая ее под разными ракурсами. Даже Диана как-то притихла. Но все равно история оказалась настолько ужасной! Мэри даже не знала, что в ней перевешивает – сострадание к мучениям Кэтрин или ужас перед жестокостью Моро. Несчастные зверолюди, обреченные умирать на далеком острове…

Мэри: – Сказать по правде, главным моим чувством было любопытство. Как ему удалось все это сделать? Я имею в виду, создать тебя и прочих зверолюдей. Это ведь огромное научное достижение, хотя, конечно, с этической точки зрения оно неприемлемо.

Кэтрин: – Было бы куда проще писать от твоего лица, обладай ты нормальными человеческими эмоциями!

Мэри: – Я обладаю! Я чувствовала и ужас, и сострадание, правда-правда. Ну, немного. Но любопытство было тоже. А тебе бы не было любопытно?

Диана: – А я не чувствовала никакого такого ужаса или сострадания.

Кэтрин: – Вот уж не удивлена.

– А почему бы нам было не есть их? – отозвалась Кэтрин. – Потому что они – люди? Для меня они оставались обезьянами и волками. Будь я по-прежнему пумой, они были бы моими естественными врагами и добычей. А вот у Прендика начались проблемы, насколько я помню, не столько с желудком, сколько с головой. В один прекрасный день он собрал остатки корабельной древесины и сколотил из них кое-какой плот. Из обрывков своей одежды он соорудил парус и отплыл в открытое море. Я увидела его с холма над нашей пещерой – он был уже слишком далеко от берега, чтобы имело смысл плыть за ним следом, его нес в океан могучий прилив. С тех пор я больше никогда его не видела. Думаю, он погиб где-то в пучине вод.

– Нет, он не мог погибнуть, – возразила Мэри. – Помните фамилию, которая упоминалась в письме доктору Сьюарду? Я уверена, эта фамилия – Прендик. Дайте-ка мне проверить… Я сейчас вернусь.

В маленькой гостиной она открыла ящик стола матери и вытащила наружу портфель. Да, вот и нужное письмо. Она вытащила его из портфеля и вернулась с ним в гостиную. Там тем временем Жюстина что-то вполголоса обсуждала с Кэтрин, а Беатриче рассказывала о трансмутации внимательно слушавшему доктору Ватсону. Когда вошла Мэри, все мгновенно замолчали и повернулись к ней. У Кэтрин было очень странное выражение лица, которое Мэри никак не могла прочитать.

– Да, все верно, как я и думала. Слушайте: «Полагаю, вы планируете отправиться вместе с мистером Прендиком? Бедняга, я надеюсь, что еще придет день, когда он снова сможет в полной мере участвовать в научном сообществе. Не могу передать словами, как я скорблю об утрате Моро. Вы с Прендиком принадлежите к молодому поколению и не представляете, как много значит для нас, старых чудаков, как, возможно, вы нас между собой называете, возрождение нашего Société из забвения прошлого и его переориентация на биологические исследования, на материю самой жизни!» Наверняка это тот самый Прендик, как вы думаете?

Кэтрин приоткрыла было рот, а потом снова его закрыла. Как будто не могла продолжать.

Мэри: – Да, тем вечером я не вполне поняла причины твоей реакции. Я догадалась только позже, когда ты рассказала о ваших с ним… отношениях.

Кэтрин: – Отношениях! Как ты это вежливо обозначила. Я просто не хотела тогда объяснять все в присутствии Холмса и Ватсона. Да и не должна была. Это же моя история. Хочу – рассказываю, хочу – нет.

Мэри: – Конечно, ты была в своем праве, я же не пытаюсь это оспорить. Мне просто приятно, что позже ты все нам рассказала.

Кэтрин: – Прендик был там, когда я вырвала свои кандалы из стены. Он не остановил меня, просто стоял и смотрел, как я выбежала из комнаты и помчалась по нашей огороженной территории. Думаю, он чувствовал вину передо мной – за то, что ничего не пытался сделать за все эти месяцы, когда я визжала и корчилась от боли в своей клетке. Мне было нетрудно открыть ворота своими уже человеческими руками, а потом я исчезла в лесу, как пума, каковой я и была. Конечно, его не радовало, что я убила Моро. Но когда Моро умер, Эдвард и Джеймс соперничали из-за меня. Я была единственной женщиной на острове, единственной, кто выглядел человеком, а не животным, и Джеймс как наследник Моро претендовал на меня. Но я его отвергла. Может, по этой причине он так ужасно напился той ночью… Когда ты сказала мне, что Эдвард все еще жив, я сама не могла понять, что я чувствую по поводу этой новости, о чем думаю. Жюстина была единственной, кто знал эту часть моей истории. Единственной, кому я обо всем рассказала. Я до сих пор не знаю, он… любил меня или нет. Или я просто была ему удобна и он меня использовал.