Анук, mon amour… - Виктория Платова

Я возвращаюсь к Линн, она наконец-то оставила в покоеблузку.

– Простите, Линн…

– Ничего, это просто молодость, – на улыбку Линнжалко смотреть. – Интересно, какую историю она придумает о вас,Кристобаль?

– Кто? – вопрос Линн застает меня врасплох.

– Эта японка.

– А она японка?

– Она поблагодарила вас по-японски. И она обязательнопридумает о вас историю. Я, во всяком случае, именно так бы и поступила.

– Я просто сфотографировался с девушкой, Линн.

– Она извела на вас целую пленку. У меня в глазахрябило от вспышек.

– Но…

Пальцы Линн неожиданно касаются моего подбородка, толькоэтого не хватало!

– Вы слишком красивы, Кристобаль. Слишком. А у красивыхмужчин существует один недостаток: непонятно, что с ними делать. Лучше всегоникогда не вступать с ними в контакт. Лучше всего держать их в клеткевоспоминаний. И лгать себе, что у вас с ними когда-то был роман, это делаетжизнь не такой бессмысленной. И это примиряет со старостью, Кристобаль.

– И много у вас таких клеток, Линн?

– Мои мужчины вовсе не были так красивы. Так что состаростью я пока не смирилась.

В голосе Линн звучит легкая сумасшедшинка – и это, как нистранно, действует на меня успокаивающе: юное лицо Бабетты в кинозале вовсе неплод моего воображения и не детские шутки Анук; Линн все еще не решаетсяпримириться с собой нынешней, только и всего.

– Вы обещали рассказать мне о книге, Линн…

– Да-да, я помню. – Мой подбородок больше неинтересует Линн. Теперь она смотрит на темную, в цветных разводах, воду.

А я… Я кажусь себе мелким воришкой на велосипеде: бельеваяприщепка на правой брючине, вытертая красная куртка а lа Джеймс Дин – прямо на голоетело, расстегнутая до половины. Все подчинено единственной цели: половчеевырвать сумку из рук зазевавшихся дамочек у края тротуара, предпочтениеотдается пухлым ридикюлям с облупленными уголками, sacs avec courroie[22] или sacs a main[23] Но иногда везет и просто сsac[24]– в том случае если украшенные бисером кошельки покоятсясверху, на шпинате или брюссельской капусте; на то, чтобы завладеть ими, уходитсекунды три от силы, а потом – мелькание велосипедных спиц и o-o-oh, bellaciao, bella ciao!..[25] В двух кварталах от места происшествияпосредством нехитрых манипуляций (всего-то и надо, что вывернуть рукаванаизнанку) красная куртка а lа Джеймс Дин превращается в черную, а lа ЛеонардоДи Каприо. А бабло из кошелька перекочевывает в задний карман брюк.

Я, мелкий воришка на велосипеде, пытаюсь вырвать тайну изрук Линн – не мытьем так катаньем. Тайну «Ars Moriendi», которая покоится нашпинате и брюссельской капусте ее воспоминаний. Что будет потом – знаем мы оба.Мелькание спиц – и… Bella ciao, bella ciao!

– Я люблю парижские мосты, Кристобаль… А вы?

Никогда не задумывался о парижских мостах, для подобныхмыслей я слишком прагматичен. О парижских мостах моей Бабетте лучше быпоговорить с Мари-Кристин; Мирабо, Гренель и Бир-Хаким – ее любимые, им былапосвящена прошлогодняя коллекция haute couture: преобладающий цвет – фисташка икарамель, длинные волосы лучше не расчесывать, бриться тоже необязательно,романтики-самоубийцы предпочитают галстучные булавки и Бир-Хаким. Самоубийцы-философы– грубую шерсть и Мирабо.

Понт-Нэф[26] Мари-Кристин недолюбливает,Понт-Неф уже давно растащен на цитаты, так считает Мари-Кристин, черно-белые,цветные, кинематографические, фотографические, литературные, fashion. Heповезло и Альме[27] – его репутация в глазах Мари-Кристинбезнадежно подпорчена гибелью принцессы Дианы; свечи на ветру и стихийновозникающие мемориалы Мари-Кристин тоже недолюбливает.

– Парижские мосты, да… Esta perfecto, – я смутнонадеюсь, что мой испанский не выдаст меня.

– Esta perfecto, – подхватывает Линн. –Fantastico! Maravilloso![28]

Обилие восклицательных знаков свидетельствует обэкспансивности испанского дружка Линн, не более.

Должно быть, все эти восклицательные знаки относились ксамой Линн, той, двадцатилетней. Должно быть, я не первый, кого Линн катает наречном трамвайчике, к тому же о конечной цели путешествия можно догадаться, иона – не что иное, как общее место. Совсем скоро Бато Муш обогнет Ситэ[29] и остров Сен-Луи и вплотную приблизится к мосту Марии, именнопод ним принято закрывать глаза и загадывать самое сокровенное желание, Линннепременно скажет мне об этом. А потом спросит – есть ли сокровенное желание уменя.

Еще бы, Линн.

Каштаны не только цветут, но и болеют раком.

Линн говорит мне об этом именно тогда, когда мост Мариинаконец-то попадает в поле нашего зрения. В Париже полно каштанов,следовательно, и процент раковых заболеваний среди них гораздо выше, чем где-нибудьв Роттердаме или Франкфурте.

– Надо же, – столь прискорбное известие невызывает у меня никакого энтузиазма. – Надо же, как удивительно.

– Представьте себе. Я сама читала об этом. Мой испанецтоже умер от рака, совсем молодым. Молодым для меня нынешней, конечно, не длявас. Ему только-то тридцать три исполнилось… Он не знал, что умирает.

– Бедняга, – ничего более оригинального мне вголову не приходит.

Испанец не знал, что умирает, и в этом он ничем неотличается от каштанов, от каштанового неведения о собственной судьбе; я дажемогу представить себе, как он умер – свалился на землю с глухим стуком, времявышло, и оболочка треснула, раскололась на две половины.

– Именно так я и сказала себе тогда – «бедняга», –Линн улыбается. – Но знаете, Кристобаль, его смерть поразила меня дажеменьше, чем та статья… В которой говорилось, что и каштаны болеют раком. Она досих пор у меня сохранилась, я вам покажу.

– Верю вам на слово, – я почти физически ощущаю,как мой голос затягивает под мост: он меняет тембр и становится гулким. У Линносталась секунд тридцать, чтобы поведать мне о мосте Марии.

Она укладывается в пятнадцать.

– Загадайте желание, Кристобаль, – шепчет мнеЛинн. – Под этим мостом принято загадывать желания. У вас ведь естьсокровенное желание?