Венец Гекаты - Наталья Александрова

Ну да, вспомнила Лиза, ведь у меня гостит подруга!

Она положила сумку на тумбочку и громко окликнула:

— Ленка! Кочерыжка! Я дома!

Лена по-прежнему не отзывалась.

Лиза сбросила туфли, нашарила на привычном месте мягкие тапочки с вышитыми на них птичками и прошла в гостиную. Включила свет.

Лена лежала на диване, небрежно свесив левую руку до самого пола. Глаза ее были закрыты.

— Ну ты и засоня! — проговорила Раевская, приближаясь к подруге. — Просыпайся, Кочерыжка, будем чай пить! С конфетами!

Подруга даже не шелохнулась.

— Эй, ты что? — Лиза поспешно подошла к дивану, наклонилась над неподвижным телом, вгляделась в лицо Кочергиной.

И отшатнулась, как от удара.

Лена была мертва!

Ее лицо было неестественно бледным и опухшим, на растрескавшихся губах засохла кровь.

Не доверяя себе, Лиза схватила подругу за руку, попыталась нащупать пульс, но сразу поняла, что это напрасный труд: рука была холодной и неживой. К тому же ногти на ней, и так короткие, как у всех пианисток, были обломаны, как будто перед смертью Лена царапала какую-то твердую поверхность.

И еще Лиза увидела на шее девушки, под распущенными волосами, крупные, хорошо заметные синяки.

«Ерунда, все это мне снится, — сказала Лиза самой себе. — Такого просто не может быть!»

Сознание не допускало до нее свершившийся факт, ограждало ее от этого очевидного, несомненного ужаса, потому что она могла его попросту не вынести.

Лиза вскочила, выбежала в коридор, словно хотела сделать еще одну попытку: повторить сцену возвращения домой, надеясь, что на этот раз все пройдет удачно, на диване не будет трупа, а Лена Кочергина, старая подруга, Кочерыжка, выйдет из кухни или из ванной комнаты, обнимет ее, поздравит с сегодняшним успехом…

— Господи, я схожу с ума! — На этот раз она произнесла эти слова вслух, и звук собственного голоса немного отрезвил ее.

Она вернулась в комнату, пристально посмотрела на безжизненное тело подруги.

Лена была мертва, это — свершившийся факт, и поделать с ним ничего нельзя.

В душе у Лизы, там, где только что, всего несколько минут назад, царили торжество, праздник, радость, в душе, где звучали прекрасная музыка и несмолкающие аплодисменты, — теперь там стало пусто и холодно, как в заполярной тундре.

Неужели Лена приехала сюда из Москвы только для того, чтобы умереть? Умереть так страшно и бессмысленно?

И тут до Лизы дошла совершенно очевидная, казалось бы, вещь.

Лена не просто умерла — она была убита!

Об этом говорило все: синие пятна на шее, обломанные ногти, выражение муки и ужаса на ее лице.

Но кто… кто и почему мог ее убить? Лену здесь никто не знает, у нее нет и не может быть врагов…

Тогда — ограбление?

Лиза обежала всю квартиру, заглядывая в шкафы, в ящики стола.

У нее ничего не пропало, все ее деньги (которых было совсем немного), недорогие украшения — все это осталось на месте. Больше того, в квартире был относительный порядок, как будто убийца аккуратно прибрал за собой перед уходом.

Значит, это вовсе не ограбление!

Но тогда — что?

Может быть, здесь побывал маньяк, и искать логику в его поступках бесполезно? Или… или убийца Лены шел сюда за ней самой, за Лизой, и Лена погибла вместо нее?

Она поняла, что здесь, в ее квартире, совсем недавно хозяйничал чужой, посторонний, страшный человек. Он ходил по ее комнатам, прикасался к ее вещам…

Лизе стало холодно, ужасно холодно. Ее начала бить крупная дрожь.

К счастью, она вспомнила, что в кухонном шкафчике оставалась с какого-то праздника недопитая бутылка коньяку.

Она достала эту бутылку, плеснула немного в свою любимую кружку — большую, с ярким цветком. Руки тряслись, и она едва не разлила коньяк, а когда поднесла кружку ко рту, с трудом смогла выпить. Зубы стучали о край кружки, отбивая немыслимый ритм.

Она все же сумела влить коньяк в рот, выпила, не чувствуя вкуса. Обжигающая жидкость скользнула в желудок, там словно разгорелся костер, но он согрел ее и немного успокоил.

Руки перестали дрожать, в голове слегка прояснилось, и Лиза вспомнила, что нужно вызвать милицию и «Скорую»… хотя «Скорую», наверное, уже не нужно, в этом нет никакого смысла. Достаточно милицию…

Она сняла телефонную трубку, с трудом вспомнила двузначный номер, с трудом набрала его, с трудом дождалась ответа.

Услышав равнодушный женский голос, заплетающимся языком проговорила:

— Приезжайте… приезжайте скорее… Лену убили…

— Имя? — спокойно осведомилась дежурная, как будто принимала заказ на такси или на ремонт холодильника.

— Лена… Елена Кочергина… ее убили…

— Я спрашиваю ваше имя, — перебила ее дежурная. — Имя и адрес!

Лиза с трудом вспомнила свой собственный адрес и продиктовала его. Потом положила трубку и налила еще коньяку. Но спохватилась, что приедет милиция и застанет ее совсем пьяной. Ей-то все равно, что они подумают, но она не сможет толково ответить на вопросы.

Потом она сидела на кухне, уставившись в одну точку, не в силах заставить себя войти в гостиную и взглянуть на то, что там лежит…

Звонок раздался совершенно неожиданно.

Требовательный, громкий, властный, он раскатился по всей квартире, заполнив ее, как газ заполняет весь предоставленный ему объем.

Лиза бросилась к двери, испытывая облегчение и даже странную радость — она больше не будет одна.

В квартиру ввалились незнакомые, шумные, самоуверенные люди. Они по-хозяйски протопали в гостиную, моментально освоились там, равнодушно осмотрели Ленин труп. Один из них уселся за стол и принялся заполнять какие-то бумаги, остальные громко переговаривались. Видно было, что происшедшее нисколько их не волнует, что это для них — вполне привычная, будничная картина.

Лизе задавали какие-то вопросы, она отвечала на них — чаще невпопад, но это тоже никого не удивляло.

Слова и поступки других людей доходили до нее плохо и как бы с запозданием, как будто она видела и слышала их через толстое стекло или через слой воды. В какой-то момент она услышала, как один из милиционеров звонит кому-то по телефону и негромко, с заметным уважением докладывает:

— Да, Александра Павловна, убийство… да, судя по всему… на шее отчетливые синяки… нет, шнурка не нашли, и странгуляционной борозды нет…

Немного позже появился человек постарше, в несвежем белом халате и очках. Он осмотрел Лену, поднял веки, посветил в глаза маленьким фонариком, долго изучал синяки на шее, потом вполголоса переговорил с милиционерами.