Тамбур - Анна Малышева

Она сделала жадную, глубокую затяжку:

— И зашли. А теперь у меня большие проблемы.

— Вас подозревают? — робко спросила девушка.

— Ну а ты как думала? — Татьяна выдохнула дым и подумала, что никогда еще не проводила вечер так скверно. Да еще за такие деньги — в уме она давно составила сумму счета, вплоть до чаевых. — А тебя что — нет?

Маша кивнула и призналась, что следователь, неплохой, в общем-то, человек, смотрел на нее странно. Хотя, кажется, поверил ее показаниям.

— Ну зачем бы я стала убивать этого человека? — умоляюще спросила девушка. — Я его даже и не видела никогда!

— И мне это незачем делать, — Татьяна размяла сигарету в пепельнице. — Я в этом тамбуре вообще новичок. Да, наверное, и жить там не останусь. Представь, как приятно готовить на кухне, где лежал покойник!

Машу передернуло, и она сказала, что отлично понимает — это невозможно забыть.

— Но Дима? — тревожно спросила она. — Он-то был на кухне?

— Нет. И знаешь, давай больше никогда о нем не говорить! — Татьяна добила тлеющий окурок и встала. — Ну, пора и по домам. Я тебе завидую — уснешь спокойно. В твоей-то квартире никого не убивали! А я…

Вот поверишь ли, каждую ночь просыпаюсь в одно и то же время и крадусь на кухню, проверить — нет ли там еще одного подарочка?

Они расстались почти приятельницами. Татьяна держалась спокойно, Маша выглядела подавленной, вражды между ними как не бывало. Они чувствовали себя примерно так, как жертвы одной и той же катастрофы, которым вместе удалось выбраться из-под обломков и выжить. Чужие и в то же время очень свои.

* * *

Даня не солгал следователю — сиротой он не был.

В понедельник утром к нему явились родственники — отец, мать и тетка с отцовской стороны. Их пустили беспрепятственно. На тумбочке наконец оказались передачки — пакет с апельсинами и яблоками, гранатовый сок, печенье. Парень едва взглянул на эти лакомства.

Выглядел он куда лучше, чем в прошлую пятницу, когда его посетил Голубкин. Тени под глазами почти исчезли, он спокойно сидел в постели, опершись на подложенную подушку, и капельница была отключена. Но сами глаза оставались сумрачными и равнодушными.

Перед визитом родня поговорила с доктором, и тот сказал, что за жизнь парня полностью ручается, а вот за психическое здоровье — нет. Да и не его это дело. Правда, цитировать на всю палату Данте пациент перестал, зато стал невероятно апатичным.

— Данюша, — мать погладила меловое, исхудавшее лицо и присела на край постели. — Как ты?

Тот поднял тяжелые черные ресницы и тихо ответил, что очень хорошо. Мать прикусила губу. Отец и тетка держались чуть сзади. Семья выглядела ошеломленной и потерянной. Того, что отколол единственный отпрыск, не ожидал никто. Они с трудом дождались, когда их пустят в палату, и собирались было поговорить — очень серьезно! Но Даня казался таким слабым…

— Когда нам позвонили от твоего имени и сказали… — начала было мать, но Даня предостерегающе приподнял перебинтованную руку:

— Мама, все так и есть. Не нужно никаких объяснений. Я убил Алексея Михайловича.

Мать зажала рот ладонью, отец с теткой отшатнулись. Даня уставился в потолок, который успел основательно изучить за все прошедшие дни.

— Уб-бил… — еле вымолвила женщина. — Ты не в себе! Ты на себя наговариваешь! Кого ты, ТЫ, мог убить? Да ты в жизни мухи не обидел! Нет, я не желаю ничего слышать о Боровине!

На нее стали оборачиваться посетители, пришедшие к другим пациентам. Кто-то смотрел сердито, кто-то с любопытством. Муж дернул ее за пустой рукав халата, женщина опомнилась.

— Боровина убил кто-то другой, — резко, но негромко произнесла она, — Я хотела поговорить о тебе самом. Зачем ты это сделал?

И указала взглядом на перебинтованные запястья сына. Тот продолжал созерцать потолок, и это было хуже всего. Мать видела, что ему абсолютно безразличны и родственники, и свое будущее, вообще все на свете.

Наконец Даня перевел взгляд на мать.

— А зачем я сделал ТО? — равнодушно спросил он.

— Что — TO?

— Зачем я убил его? Что мне оставалось делать после? Я напился и хотел убить себя. Кажется, все очень просто. — И он внезапно улыбнулся — слабо, но все-таки явно. Эта улыбка напугала и без того подавленную родню больше всего.

— Отец, скажи ему хоть ты! — Женщина обернулась к мужу и схватила его за локоть. — Что ты стоишь!

Объясни ему, что он не мог, не мог никого убить! А ты, Люда, ты что молчишь?! Ты же его крестила, а теперь…

И женщина расплакалась. Плакать ей хотелось давно, но она держала себя в руках. Говорила и себе и всем остальным, что все не правда, мальчик просто напился, а пить он не умеет, и вот ему что-то взбрело в голову, он и взял нож… А когда узнал, что убили соседа, да еще милиция насела — во всем сдуру признался. Да он ведь не способен и полуживого карпа разрезать! Однажды увидел, как она готовит ужин, а рыба прыгает по разделочной доске — и упал в обморок! Но теперь, в этой палате, где все пропахло лекарствами и бедой, она почти верила… А если?! Ну, вдруг?!

— Слушай, Даня, — отец пытался говорить твердо, но голое у него срывался. Это был еще нестарый мужчина, на чьем помятом от усталости лице еще можно было различить следы той же красоты, которая сейчас медленно увядала на лице сына — как срезанный цветок. Только синие глаза Даня перенял у матери — женщины вовсе некрасивой и грубоватой на вид. — Ты сейчас наговоришь на себя, как на мертвого, а потом…

— Чш-ш! — схватила его за руку сестра, которая до сих пор держалась так, будто попала сюда случайно и никакого племянника в этой палате у нее нет. Она была глубоко возмущена веем случившимся и полагала, что поступок Дани бросил тень на всю семью. Не говоря уже об его признании! Старая дева, она всегда больше интересовалась чужими делами, чем своими собственными. — Что ты болтаешь! На мертвого! Он и так почти что…

И скосила глаза на постель племянника.

— Я что хочу сказать, сынок, — отец склонился над постелью. — Ты пока обо всем забудь. Ну какие ты мог дать показания спьяну, да почти без сознания? Тебе привиделось, понимаешь?

— Он всегда был слишком впечатлительным, — авторитетно заявила тетка, радуясь случаю доказать свою правоту. Она недолюбливала племянника, поскольку тот был слишком хорош собой да еще получил наследство. И давно, давно уже всем говорила, что парень неуравновешенный, нервный, и ему нужно принимать успокоительное. И, во всяком случае, не жить одному!

Квартиру, да еще в центре, можно сдать за огромные деньги! Даня все равно не работает — вот и будет семье от него польза. А то что — живет, как пустоцвет!

Ничего этого она, конечно не сказала — зато с удовлетворением оценила, как изменился племянничек за последние дни. Да уж, теперь его никто не назвал бы красавцем! Лицо, как у покойника, запавшие глаза, пересохшие губы. Это был уже не Дориан Грей, а портрет Дориана Грея — причем на последних страницах романа, когда от былой красоты не осталось и следа.