Ночь с четверга на пятницу - Инна Тронина

Лидочка положила на запястье своего мужа маленькую руку с модным «тройным» обручальным кольцом.

— Мирон, давай потанцуем? Несколько минут, для тонуса…

— Ладно. Только недолго! — с неохотой согласился Мирон.

Он встал со стула, сдёрнул с колен салфетку и вдруг замер, не разогнувшись, над тарелками, блюдами, фужерами и бокалами. Кулаки его сжались, костяшки пальцев побелели, и круглые глаза налились кровью. Лидочка, придерживая подол своего потрясающего платья, хотела увести мужа в центр зала, но он не двигался с места.

— Чего такое? Тебе плохо? — лениво спросил Роман.

— С-сука! Вот она где, блин!

Мирон, словно не веря своим глазам, смотрел в ту сторону, где отрывалась молодёжная компания.

— Кто «она»? — Лида сердито сверкнула глазами. — Ты же обещал завязать со всеми своими массажистками! Какая теперь-то тебе разница, раз мы поженились? — Ухоженное, тщательно накрашенное личико Лидочки пошло трогательными живыми пятнами. — Мирон, перестань! Она нашла другого? Ну и что? Идём танцевать я, иначе обижусь!

— Да, она нашла другого! Любка Жестерова, видите, вон, с этим шведом… Чернякая «соска»… Нашла, куда приклеиться! Недолго мучилась старушка… А я её из общаги вытащил, три года приличную квартиру оплачивал. Она в своём Мухосранске такой век бы не увидела. И вдруг батя, козёл, женить меня надумал, чтобы я после аварии за ум взялся! Видите ли, они не хотят лишиться последнего ребёночка! Ведь моя сеструха Мальвина в Штатах на фармакологической вечеринке померла! Они там так развлекаются — намешают разноцветных таблеток и едят горстями. Вроде «русской рулетки» получается — уж как повезёт. Ну, она и оторвалась по полной! Родаки, конечно, всю любовь на меня одного излили. Я Любке сказал, что женюсь, так она три дня ревела. Мол, не переживу и всё такое! А сама крутого «перца» оторвала — и где только пересеклась с ним? Он в Любкин массажный салон и не заруливал никогда. На малолеток, сучка, потянуло? Ей-то двадцать три уже, решила шведа заарканить! Да он такой же швед, как я китаец! Погодите, я с ним поговорю по-мужски, прямо здесь! — И Мирон, разогнувшись, двинулся вперёд. — Посмотрим ещё, кто кого рожей в салат швырнёт!..

— Ты что, болван?! — Роман вскочил, будто подброшенный пружиной. — А ну, быстро сел обратно и пасть закрыл! Только тут ещё мочилова не хватало! Тебя молодая жена бортанёт после этого, и права будет! Да какая тебе разница, нашла Любка нового или не нашла? Ты что, жениться на ней собирался? Забздел, что она про ваши с батей дела знает? Да не смыслит она в них ничего, и не нужен ты ей уже сто лет! Чего тебе надо, дятел? Извини, Надюша, если не так выразился. — Роман несколько раз встряхнул Мирона за плечи. — Не хочу, слышь, пацан, чтобы из-за тебя мне на год запретили сюда ходить! И потому, если ты уже достаточно нагрелся, езжай до хаты и проспись! Лидочка, пардон!

Роман поймал руку покрасневшей от стыда и возмущения шатенки, поцеловал её и склонился, приглашая на танец.

— Позвольте мне заменить вашего супруга. Вы видите — он не в форме сегодня…

— Охотно! — Лида, вызывающе подняв голову, протянула Роману другую руку, и они направились к танцполу.

— Пусть Люба с Егором уходят! — распорядился Бушуев, склонившись к Стефану. — А минут через пять — вы с Полиной. Дождитесь нас в машине. Дальше едем в «Дягилев». На Рублёвке себя показали — нужно старую Москву тряхнуть. И больше, думаю, деньги тратить не стоит. Твоя компания, Стефан, в высшем свете будет известна. Выполняйте!

Бушуев вежливо, но равнодушно пожав Стефану руку, проводил его взглядом, а потом уже не смотрел в его сторону. За тем, как уходит первая пара, а потом — вторая, наблюдала Сюзанна, нежно склонившая голову на плечо Павла.

Вальсировали под мерцающими звёздами Лида с Романом. Последний не сводил глаз с Мирона, который пил одну стопку водки за другой, вроде бы забывший во хмелю о Любке и о шведе.

… Мирон вспомнил о них рано утром, проснувшись в своей спальне на Николиной Горе, когда увидел в окне ущербный месяц. Он вспомнил Любку, обмотанную махровым полотенцем, которое она скидывала уже на второй секунде, и оставалась совершенно голой. Мирон вспомнил её, облизывая потрескавшиеся с перепоя губы, — крепкую, бронзовую, ненасытную. От неё пахло какими-то провоцирующими желание духами, но это было лишнее — Любка и безо всякого парфюма могла возбудить столетнего деда.

Её руки пахли маслом корицы, и ловкие гибкие пальцы массировали ноги Мирона — пятки, икры, поднимаясь всё выше. Любка знала, что Мирон любит «царапки», но с такой же страстью массировала собственным телом его ягодицы, поясницу, спину. Что происходило потом, Мирон обычно не помнил, потому что сеанс эротического массажа у них превращался в бешеный трах. Из-за этого до груди, плеч и шеи они, кажется, так ни разу и не добрались.

Потом парочка бежала в душевую, и там вновь занималась любовью. Сверху на них из душа лилась вода — как правило, прохладная, чтобы немного успокоиться. Любке нужно было принимать нового клиента, и для этого приводить себя в норму.

Всё это происходило раз в неделю, а то и чаще. Мирон приезжал к Любе на квартиру, чтобы оттянуться без оглядки на очередь за дверью, и они пропадали для всех на сутки. Правда, родители Мирона в последнее время не давали знойной парочке наслаждаться и начинали обрывать телефоны. Мирон предпочитал не отключать мобильник, потому что знал — отец явится прямо к Любке искать его или пришлёт ребят в масках, которые быстро найдут предлог и закроют красавицу на пятнадцать суток. А то и вовсе вышлют из Москвы на родину из-за проблем с регистрацией…

Лёжа один в постели, радуясь, что рядом нет постылой Лидочки, Мирон вспоминал каждый миг, проведённый вместе с Любашкой, и млел от блаженства. Он уже задремал, почти заснул, и вдруг увидел, как она, такая же голая, скользкая, отвязная, сидит верхом на малолетнем внуке шведского дипломата, ласкает его спину своим упругим трепетным бюстом…

И Мирон вскочил, как ужаленный, заметался по спальне, не представляя, что же теперь делать. Ведь вот сейчас… они… Будь всё проклято! Не нужно ему ничего, кроме радости быть с Любашкой, а именно этого родители его и лишили.

Мирон вытащил из оружейного сейфа наградной отцовский пистолет, который Кирилл Василенко зачем-то отдал ему на хранение, уезжая в командировку, и позабыл. В одном шерстяном белье, босиком, он бросился по аллее искать Любку, намереваясь тотчас же пристрелить этого вылощенного мальчонку, который посмел занять его, Мирона, место у вожделенного тела.

Оставляя на снегу следы голых ног, он добежал до домика охранника, остановился у ворот и понял, что Любку никогда уже не зайдёт, и всё кончено. Кругом было темно и тихо. За лес уходил молодой месяц, оставляя землю во тьме.

Тогда Мирон Василенко приложил дуло к виску и сразу же выстрелил, не успев даже додумать последнюю думу или хотя бы попросить у Бога прощения…

Люба Жестерова шла на работу к шести вечера и особенно не торопилась. Как всегда, глазела на витрины, прикидывая, какую тряпку или цацку купила бы, будь у неё деньги. Таким образом, Любаша отчасти удовлетворяла свои желания и успокаивалась до следующего раза.