Сломанная роза - Кирилл Казанцев

— Ну, все, пипец, отстрелялись, — прозвучал ворчливый басистый голос. — Везунчики вы, ребята. Провернуть такую бучу и выжить. В чем вас мама, непонятно, родила?

— А вот тебе, Кот, сегодня решительно не повезло, — отозвался второй мужской голос. — Хотел красиво помереть, и такой облом. Не судьба тебе, Кот.

— Не судьба, — вздохнул Кот. — Придется дальше трепыхаться.

— Но ты не расстраивайся, Кот, — насмешливо произнесла женщина. — Живой ты нам тоже нравишься. Вернее, часть тебя, у которой еще осталось что-то человеческое…

Избитых, переломанных бывших зэков подтащили к стене в холле и бросили в ряд. Вадим встал напротив, зарядил автомат. Двое с фонарями стояли сзади. Жертвы жалобно стонали, их рвало и трясло.

— Встать, — сказал Вадим.

Приподняться смог лишь Череп. Искореженный от боли, пятнистый, глаза светились безумным блеском. Он привстал на здоровой ноге, оперся о стену.

— Встать, — повторил Вадим. — А то сам подниму.

Угроза возымела действие. Грузно встал и закачался Лютый. У него была проломлена челюсть, глаза бессмысленно блуждали. Поднимались остальные. Депутат Андроник обливался крокодиловыми слезами, у него было порвано ухо и перебиты ребра. Шатался, как былинка, Вшивый — он, как ни странно, выжил после падения с балюстрады, отделался парой переломов и потерей глаза, который проткнул огрызком балясины. Из глазницы сочилась кровь, это выглядело жутко, но никого, включая Вшивого, не волновало.

— Расстрелять хочешь, падла? — оскалился Череп. — Ну, стреляй, сука, я к тебе и с того света приду…

— Ты кто, суд? — шепелявил Лютый. Он щурился от яркого света, пытался разглядеть лицо стрелка. — А ну, прекращай, парень, это уже не смешно…

— Не стреляйте, пожалуйста… — надрывался, страдальчески закатывая глаза, Кирпич — ему и невдомек было, что в такую рожу только сильнее хотелось выстрелить. — Я вас очень прошу, не надо стрелять… Я сдамся полиции, я досижу, пусть мне даже пожизненное дадут… Пожалуйста, опомнитесь, у меня есть деньги.

— У меня его деньги, — проворчал из темноты Кот. — Обронил этот чмошник свой кожаный чемоданчик. Тут в районе полутора лимонов зелени — ну, так, навскидку. На вашем месте, Плата, я не стал бы отказываться. Во-первых, надо заплатить тем людям, что на вас ишачили, они, между прочим, шкурой рисковали. Во-вторых, возвращаясь к вопросу, что вряд ли ты, Плата, устроишься куда-то дворником или сторожем…

— Кот, шептало закрой, — вздохнул Вадим. — Потом с деньгами разберемся.

Он передернул затвор.

— Эй, брателло, в натуре, ты же не по-настоящему, нет? — промямлил перекошенный Вшивый. И вдруг свалился на колени, брякнув переломанным тазом, запищал фальцетом: — Ну, прости нас, не стреляй, мы больше не будем… Не стреляй, братан…

— Последняя наша встреча, граждане Мясницкий, Бельтиков, Кирпичев и Скарабеев, — ровным голосом возвестил Вадим. — Полагаю, все уже в курсе, за что вас приговорили, не существует какой-то недосказанности, непоняток? Надеюсь, в аду вы найдете свой дом.

Они заголосили — дружным хором, взывая к милости, но Вадим уже открыл огонь. Плотный и безжалостный. За три секунды он опустошил магазин, виртуозно вбил новый, продолжал поливать свинцом. Жертвы визжали, дергались, катались по полу. Пули кромсали стены, крошили пол. В огненном аду, в завихрениях цементной пыли, извивались четверо, и это зрелище было самым прекрасным на свете. Он прекратил стрельбу, повесил автомат на плечо. Расстрелянные тряслись, обливались блевотиной, это были уже не люди, а какие-то жалкие пародии на людей. Особой точностью Вадим не отличался — Черепу прострелил здоровую ногу, Лютому срезал ухо и половину виска. Вшивый получил пулю в плечо, Кирпичу раздробило костяшки на кистях рук, которыми он слишком яростно махал. Это было ВСЕ, что он мог себе позволить. Он развернулся, побрел на свежий воздух — уже тошнило от запаха крови и цемента.

— Ложный гуманизм, — вздохнул ему в спину Кот.

Ничего, он был уверен, что эти четверо вернутся к истокам. И наступит для них их темное завтра. Кира догнала его, развернула к себе, взяла за плечи. Спросила, пристально глянув в глаза:

— Ну, что, твоя душенька довольна? Нагулялся?

Минут через сорок в районе особняка уже было многолюдно. Прибыли по бездорожью полицейские машины, куча карет «Скорой помощи» и целый автобус ОМОНа, которому работы уже не нашлось. Злоумышленники, вызвавшие представителей власти, давно испарились. Два десятка раненых людей, ни одного мертвеца! Из леса выбирались покалеченные сотрудники ЧОПа — кто-то передвигался на своих двоих, кто-то полз. Взорам изумленных полицейских предстали четверо расстрелянных в холле, подающих признаки жизни. Это было просто мясо, способное шепелявить, издавать какие-то звуки и даже слова. На видном месте, недалеко от сцены расстрела, стоял диктофон, на котором имелась аудиозапись продолжительностью восемь минут — способная внести ясность в представший ужас. ОМОН шнырял по округе, собирая «улики», медики грузили раненых в кареты «Скорой помощи». А молодой оперативник из уголовного розыска опасливо поднял диктофон, поставил на воспроизведение единственную запись. По мере прослушивания его физиономия удлинялась, а когда запись закончились, челюсть чуть не шмякнулась на пол. Он недоверчиво покрутил головой, словно избавляясь от избытка лапши на ушах, прослушал еще раз — теперь уже с товарищами.

— А давайте в третий раз послушаем? — предложил один из товарищей, закуривая сигарету. — Мне особенно понравилось то место, где он говорит о пышном побеге этих инвалидов. Хрестоматийная история, парни. Про нее даже в учебниках написано — о том, как не должны работать компетентные органы при предотвращении побегов из мест заключения.

Он очнулся на какой-то даче — в холоде, голоде, в ворохе несвежих покрывал, да еще и одетый. Смутно вспоминалось, как прощались с Котом, даже обнялись на прощание, наговорили кучу нехарактерных слов, как Кира привезла его в заброшенный дачный поселок, с которого давно разъехались даже самые упертые дачники. Они свалились без задних ног и, похоже, проспали не меньше суток. Он очнулся первым (во всяком случае, так ему показалось), обвел зачумленным взором унылую обстановку. Комната в хибаре, широкая кровать, на которую вместилась бы дюжина таких, как он, простенькая мебель, окна задернуты шторами. Электричество, судя по гудению холодильника, еще не выключили. Было холодно, неуютно, чесалось тело под грязной одеждой. На краешке кровати, свернувшись калачиком и отвернувшись к стене, посапывала Кира.

Как-то не чувствовалось морального удовлетворения от содеянного. Тоскливо было на душе. Судя по звукам извне, на улице накрапывал дождь. Он погладил по плечу спящую женщину, поднялся, побрел к холодильнику. Печально уставился на содержимое, оставленное непонятно кем и для кого. Удалил обертку с колбасы, откусил от палки. Пожевал, с отвращением проглотил. Он привык питаться всякой гадостью, но колбаса из заменителя сои — это уже чересчур. Он допил остатки кефира, закрыл холодильник.