Зло - Эдуард Хруцкий

— Во время оперативных действий в квартиру пришел полковник Нагиев. Он не представился, стал угрожать нам вашим именем, требовать, чтобы мы нарушили закон. Я посчитал, что этот гражданин имеет цель скомпрометировать вас, товарищ генерал, и задержал его для выяснения.

— Как это «скомпрометировать»? — рявкнул Кобулов.

— Он сразу же стал угрожать нам, пытался защитить задержанного, все это он выдавал за ваше распоряжение.

Генерал расстегнул крючки на воротнике кителя, достал новую папиросу, но не закурил, а начал вертеть ее в руках. Его короткие, покрытые волосами пальцы смяли папиросу. Он достал новую, прикурил. Черные глаза из-под оплывших век смотрели на Ельцова угрожающе и зло.

— Сколько вас было у Мохова?

— В квартире, товарищ генерал?

— Нет, в сортире, — хохотнул Кобулов.

— Четверо, товарищ генерал.

— Рапорта где?

— В деле, товарищ генерал.

Кобулов открыл папку, достал рапорта, пробежал их глазами.

— Ишь ты! Сговорились, а?

— Никак нет, товарищ генерал.

Кобулов порвал рапорта, бросил их в корзину.

— Где ценности и задержанные?

— Ценности в сейфе, товарищ Гельцер приглашена для опознания, задержанные в КПЗ.

— Ценности старухе верните, а задержанных я заберу. У нас к ним есть свои претензии. А ты, майор, иди служи дальше. Ты аттестован по МГБ или милиции?

— Майор милиции, товарищ генерал.

— Ладно, иди, молодец, быстро кражу поднял. А про Нагиева забудь и людям своим скажи об этом.

Но на этом все не закончилось. Мохова нашли отравившимся в своей квартире. Как ни старались оперативники, ничего в ней не обнаружили. Труп Веретенникова объявился в лесу под Коломной, когда стаял снег. Такие находки в милиции называют подснежниками.

Актрису Мелентьеву сбила насмерть неизвестная машина, прямо у входа в Театр драмы.

А в пятьдесят пятом, когда Ельцов уже стал подполковником и замначальника МУРа, он на Даунгеровке заловил налетчика-мокрушника Никанорова. Деваться Никанорову было некуда, на нем висело четыре убийства, совершенных с особой жестокостью, и он понимал, что его все равно прислонят к стенке. Поэтому и признался, что на квартиры богатых людей, имевших дорогие вещи, его наводил полковник Нагиев.

Никаноров и еще двое переодевались в форму МГБ в конспиративной квартире на улице Воровского, там же Нагиев давал им эмгэбэшные документы. Они приходили с ордером на арест и обыск, изымали ценности, а хозяев вывозили в песчаный карьер и расстреливали.

Потом, на конспиративной квартире, Нагиев забирал все драгоценности, а остальное барахло — меха, отрезы, пальто и костюмы они делили между собой.

Драгоценности уходили на самый верх, начальству.

Трупы из карьера забирал старшина из МГБ и отвозил в крематорий.

Ельцов задокументировал рассказ Никанорова, а потом начальник Главного управления Уголовного розыска сказал ему:

— Ты, Ельцов, сыщик классный, но об этом забудь, не наше это дело. Рапорт твой я в КГБ отправил, пусть чекисты со своими разбираются.

Потом следователь из военной прокуратуры, который вел дело Нагиева, рассказал ему, как братья Кобуловы вербовали уголовников и те по их наводке грабили и убивали людей, прикрываясь удостоверением МГБ.

* * *

Все это Игорь Дмитриевич вспомнил, пока ехал от дома до Трубной площади. Он пристроил машину на стоянке, рядом с домом Политпросвещения, вылез, огляделся. Город словно качался в утреннем мареве. Солнце еще не начало припекать, было по-утреннему ласковым. Свет его подновил облупленные стены старых домов, залил золотом бульвар.

Нет, не зря сегодня он вспомнил старую историю. Не зря. Все повторяется и будет повторяться, потому что алчность бессмертна. Конечно Болдырев — это сегодняшний Нагиев. И работает он на людей крутых и сановных. Иначе кто бы разрешил ему создавать под эгидой МВД специальную группу.

Игорь Дмитриевич вошел под арку дома и едва увернулся от несущегося на велосипеде пацана лет десяти. Он успел только заметить азартно вытаращенные глаза и закушенную губу юного гонщика. Пролетел велосипедист и скрылся за углом, и Ельцов позавидовал ему. Счастливому и радостному в это отличное летнее утро.

В подъезде дома, где жил Кретов, пахло залежавшимся сукном, нафталином и бумажной трухой. Лифт работал, и, как ни странно, стены его были без наскальной живописи.

Ельцов поднялся на четвертый этаж, взглянул на номер квартиры и нажал кнопку звонка. Тихо. Ни звука.

Тогда он постучал кулаком в дверь и прислушался. Заливисто затявкала собака, потом послышались тяжелые шаги.

— Кто? — спросил хриплый голос за дверью.

— Свои, Витя, свои.

Скрипнул замок, и распахнулась дверь. На пороге стояло некое подобие человека, в синих семейных трусах, грязной майке, с разбитым опухшим лицом.

— Вы Кретов?

— Я, товарищ полковник.

— Значит, узнал меня?

— Так точно, вы начальник МУРа полковник Ельцов.

— Ну что же, тогда можно сразу перейти к делу. Я могу войти?

— Конечно. Только пойдемте на кухню, у меня в комнатах…

— Понятно.

Ельцов прошел на кухню — чистую и прибранную и сел на табуретку, похожую на трехногого паука. Косматый маленький песик подскочил к нему, поставил лапы на его ногу.

Ельцов наклонился и взял собачку на руки.

— Ну что, хороший мой? Что?

Песик преданно заскулил и начал облизывать щеку полковника.

— Славный у тебя пес, Кретов. Любит тебя?

— А кому же еще меня любить, товарищ полковник? — Когда заговорили о собаке, голос Кретова стал нежным и мягким.

— Хорош! — Ельцов внимательно посмотрел на опухшую разбитую рожу Витьки. — Хорош. Такое лицо, братец Кретов, в штанах носить надо. Что, асфальтовая болезнь?

— Упал я вчера.

— Ишь, как у тебя руки-то трясутся. С острова Большой Бодун приехал?

— Было дело.

— Похмелись, иначе умрешь, не дай бог.

— Нечем, — жалобно выдохнул Витька.

— Стакан есть?

— Конечно.

— Давай.

Кретов открыл шкафчик над газовой плитой, вынул из него стакан, поставил на стол.

Ельцов взял его в руку. На удивление, стакан оказался безукоризненно чистым. И вообще эта прибранная кухня, чистая посуда, незахламленный коридор никак не вязались с внешним видом хозяина.