Убийство за кулисами - Фридрих Незнанский

Ирина молча открыла и тут же закрыла рот, все ее личико с юным овалом, сохранившимся к Ирининым двадцати шести годам, выражало крайнюю степень заинтересованности.

— …Но, — продолжил Турецкий, — для того чтобы этих подонков, попытавшихся подставить Юрия Валерьевича под самую нехорошую статью кодекса, вывести на чистую воду, нам понадобится ваша помощь…

— Моя?!

— Ваша, — твердо произнес Александр Борисович. И внимательно посмотрел в глаза Радовой.

Изумление первого мгновения сменилось искренней заинтересованностью и, наконец, решимостью. Ни малейшего колебания в глубине темно-синих зрачков Ирины он не заметил.

— Все, что будет вам угодно, — горячо произнесла Радова. — Ради Юрия Валерьевича я готова пойти даже на любой риск!

— Спасибо, — просто сказал Турецкий. — Я практически не сомневался в вашем ответе… К тому же и риска почти нет. И если мы — будем считать — договорились в принципе, я, с вашего позволения, перейду к сути…

…Николай Генрихович Мохнаткин зло бросил на стол трубку и сплюнул: в последнее время дурное настроение сделалось неизменным спутником его и без того нелегкой жизни. «Черт бы побрал их всех: и Ираклия, и этого бандюка, да и Васильева вместе с ними, не говоря уже о проклятом сопляке… Да и меня вместе с ними!..»

Переведя дыхание, Николай Генрихович все же положил трубку на место и нажал клавишу селектора: «Васильева ко мне!»

Игорь никогда не заставлял себя долго ждать, хорошо изучив нетерпеливый нрав своего начальника, и открыл дверь просторного, комфортно обставленного кабинета Мохнаткина буквально через минуту после вызова.

Пройдя по мягкому ковровому покрытию синего цвета к столу шефа, он спокойно опустился в большое мягкое кресло для посетителей и вопросительно поднял глаза, молча ожидая распоряжений. Васильев вообще был молчалив и, что особенно нравилось Мохнаткину, никогда не пытался обсуждать с ним упомянутых распоряжений…

— Вот что, — буркнул Николай Генрихович, — что там с мальчишкой?

— Все будет в порядке, — уверенно ответил Игорь. — Куда он денется?

— А хотелось бы, чтоб делся! Жаль, заменить некем, раскрутка в самом разгаре…

Васильев еле заметно пожал плечами и ничего не ответил, прекрасно понимая, что никакого ответа от него и не ждут. Собственно говоря, его дело маленькое: выполнять поручения начальства. Скажут свернуть этому попугаю шею — значит, свернет. Скажут попугать, чтобы не зарывался со своими вонючими претензиями, — попугаем… Эка дело!..

Игорю Симоновичу Васильеву давно уже было по большому счету наплевать на все и на всех, включая свою собственную неудавшуюся жизнь.

Когда-то — давным-давно, в ином, забытом измерении — у него было все, будущее манило и сияло не только офицерскими звездочками самой престижной категории, но и любовью — большой, обязательно настоящей, обязательно на всю оставшуюся жизнь. А потом — раз! — и кто-то неведомый, но всесильный решил поменять сюжет, поскольку главный исполнитель его оказался, с точки зрения этого самого всесильного, персонажем совсем другого фильма… И белозубый герой прежнего сериала со счастливым концом — преждевременно сдох, исчез, скончался, испарился… Большая Любовь по имени Верочка, пока он давился колючими и безжалостными песками афганских пустынь, захлебываясь собственной кровью и слезами, которые тогда еще были и которыми оплакивал своих полегших ни за что ни про что солдатиков, досталась другому. Солдатиков даже похоронить не удалось, а престижную офицерскую звезду, выбрав их командира крайним, отняли, вместо того чтобы добавить к ней новую.

И вот тогда-то, отправленный однажды ночью — ледяной афганской ночью — в чужие, грозные, неведомо-черные горы в качестве уже солдатского убойного мяса, почти на верную гибель, он и познал впервые ненависть. Не вспышку — из тех, что, полыхнув, уходят, сменяясь христианским, доставшимся от предков вместе с генами терпением, а Большую Ненависть, которая, прийдя однажды, овладевает тобой уже навсегда. И ни на кого по отдельности она не направлена, она существует сама по себе, как еще один орган твоего тела, твоей души…

Вероятно, он и себя возненавидел в ту ночь так же тяжело и необратимо, как остальной мир, не изменившийся вместе с ним, а спокойно сиявший восходами и закатами, жаркими полуднями и холодными зимами. Вероятно… Но и это тоже было давно. За прошедшие годы ненависть накинула на себя серую пелену равнодушия, под которой продолжала жить, подтачивая душу и подменяя ее.

Никаким исключением из окружающего его пространства, напиханного суетливыми тенями людей, Мохнаткин для Васильева не был. И никакой благодарности к этому похотливому ослу он никогда не испытывал: взял он его тогда на работу потому, что именно такой Васильев Игорь Симонович, именно с такими жесткими складками у рта и холодным серым взглядом ему и был нужен. Приди к нему на минуту раньше по объявлению другой такой же — взял бы другого. Однако именно его он взял, и именно он стал для Васильева источником того немногого, что его теперь интересовало в этом мире: деньги… Конечно, не сами по себе.

Где-то в далекой Беларуси у бывшей Большой Любви Верочки подрос пацан, полагавший, что Верочкин нынешний хахаль и есть его отец. Игорь, однако, провел свое собственное расследование и твердо знал: и упомянутый хахаль, и пацан ошибаются. Мальчишка был продолжателем его, васильевского, рода! И если учесть нынешнее занятие бывшего «афганца», заблуждение их было большим везением. А успевшему за прокатившиеся годы повзрослеть сыну и по сей день, особенно сейчас, вовсе не обязательно было знать, кто его произвел на свет… Ну а то, что все деньги, посылаемые для него Верочке, она не посмеет потратить ни на кого, кроме их единственного сына Игоря, к слову сказать сделавшего отличную политическую карьеру, Васильев-старший был уверен. После своего единственного визита в Минск для разговора с «бывшей» и уже в новом своем облике, с подмененной душой…

Она и не посмела — если судить по карьере сына. Ибо кто ж не знает, что политики без больших бабок не бывает?.. Как мог, он следил за карьерой парня, одобряя то, что в отличие от него, Васильева-старшего, у того хватило ушлости и везения, чтобы при их нынешнем президенте не польститься на гнилую и бессильную тамошнюю оппозицию и оказаться на плаву. И хотя сын Большой Любви давно превратился во взрослого мужика, наверняка имеющего свои немалые деньги, почему-то Васильев всегда думал о нем как о пацанчике, виденном единственный раз в жизни. Худеньком, с веселыми серыми (его, отцовскими!) глазами и длинными ресницами. И продолжал посылать деньги в далекую Беларусь, бывшую БССР…

— Ты что, уснул, что ли? — К действительности его вернул раздраженный голос Мохнаткина.

— Нет, — поморщился Игорь Симонович. — И, подумав, счел необходимым добавить: — Можно поучить этого сопливого Мая, ему одного раза вполне хватит.

— Твои отморозки и перестараться могут, — хмуро возразил Николай Генрихович. — А мне эта харя в работоспособном виде нужна… Думай, Симонович, думай… Кстати, Ираклий еще тут названивал. Интересуется — сам знаешь чем и кем…