Московский полет - Эдуард Тополь

– Здравствуйте! – сказал я гардеробщице. – Вы меня помните?

– Конечно, – ответила она спокойно, словно я был тут на прошлой неделе.

– Вам что – «Правду»? «Известия»?

Мне все по одной, – сказал я, сразу ухватив явно новое издание – газету «Народный депутат» с броским заголовком «БОРИС ЕЛЬЦИН. СТРАХ СТАЛ НАЦИОНАЛЬНЫМ БЕДСТВИЕМ». А рядом лежала еще одна газета – «Дом кино», с заголовком «Кровь царя на советском экране».

Я набрал целую кипу газет и взбежал по лестнице навстречу радиоголосу, доносящемуся из зала. Потом – по боковой балюстраде направился в зал, полагая, что здесь придется преодолеть еще один милицейский кордон или проверку документов. Но – ничего подобного, двери в зал были открыты настежь. Я шагнул туда и оказался в проходе между сценой и первым рядом. Тут торчала телегруппа, они снимали оратора на трибуне. Как бывший киношник, я не испытываю трепета перед своим братом-киношником, потому спокойно перешагнул через кабели, тянувшиеся к операторской тележке. Однако невысокий длинноволосый седой мужчина, стоявший возле оператора, тут же грозно повернулся ко мне, и я узнал в нем своего старого приятеля, режиссера телевидения Залкинда.

С-тарик! – просиял он.– Ты видишь, что у нас происходит! Конвент! Французская революция!

– А кто это выступает?

– Неважно, кто выступает! – сказал он и с мальчишки горячностью продолжал: – Депутаты Верховного Совета! Самые левые! Левее уже только нелегалы – Демократический союз!…

Невольно заражаясь этой эйфорией демократии, он бежал по боковому проходу на галерку, где были свободные места. В проходе у стены стояла цепочка фотожурналистов. И вдруг:

– Вадя! Плоткин!

Женские руки ухватили меня за рукав, дернули к стенке, и я ахнул: Марина Князева из «Литературной газеты» – та самая Марина, которая пришла в «Литгазету» двадцать лет назад студенткой-практиканткой. И это ее подпись я видел вчера в газете! Хотя у нас с ней никогда не было романа, мы всегда ходили в обнимку по редакционным коридорам… Обнялись мы и на этот раз – прямо тут, в зале.

– Ты? Какими судьбами? Когда ты приехал? – спросила она.

Но из соседних кресел на нас тут же зашикали депутаты советского парламента, и Марина, отступив к стене, в цепочку журналистов, сказала мне полушепотом:

– Я там же, в «Литгазете». Заходи!

Я развел руками:

– Я завтра – в Ленинград.

– Ты с ума сошел! Кто сейчас уезжает из Москвы! Видишь, что тут делается?

Рядом с Мариной стоял крупный усатый мужчина, он зырился на меня с явным любопытством. Я чмокнул Марину в щеку и побежал дальше, наверх.

Большой, на 1200 красных бархатных кресел, зал Дома кино – один из немногих в Москве залов с кондиционером – был почти заполнен депутатами и журналистами. По обе стороны сцены и в проходах торчали телекамеры советского и западного телевидения, а на сцене за небольшим столиком сидели трое. Двоих я не знал, а в том, кто сидел посредине, легко угадал Гавриила Попова – его статьи и интервью о необходимости срочных и радикальных политических реформ постоянно публикует советская левая пресса: «Московские новости», «Огонек» и даже лавирующая между левыми и правыми «Литературная газета». Меньше чем через год Гавриил Попов станет первым антикоммунистическим мэром Москвы, но в тот июльский день 1989 года ни он сам и никто в этом зале даже и не мечтали об этом, ведь это было самое первое собрание левых депутатов Верховного Совета. Однако какая-то победная эйфория уже висела тут в воздухе – во всяком случае, я чувствовал тут себя, как Джон Рид в Зимнем дворце в октябре 1917 года.

Между тем Попов – пожилой, сутулый толстячок, похожий на застенчивого пингвина, – встал, переждал шум в зале и объявил совсем не председательским, а каким-то мягким, просящим тоном:

– Товарищи депутаты! Прошу соблюдать регламент! Мы же договорились, что выступление – пять минут. И только по вопросам нашей программы. Ведь мы собрались, чтобы выдвинуть требование о созыве внеочередного съезда Верховного Совета по вопросу изменения советской конституции. А каждый выступает кто о чем и говорит больше пяти минут. И второе: на сегодня в нашу межрегиональную группу зарегистрировалось 393 народных депутата… – он переждал радостные аплодисменты и закончил: – Слово предоставляется депутату Куценко, город Кременчуг, Украина.

– Ого! – подумал я, – почти 400 депутатов советского парламента открыто перешли в оппозицию! Не потому ли Москву накачивают войсками? Интересно, знают ли об этих войсках Попов и все эти демократы?

Между тем из зала на сцену, к трибуне, стремительно выбежал худощавый мужчина средних лет и заговорил так быстро, что я едва успевал записывать:

– Три года назад! В золотом блеске и шуме аплодисментов! Партийному вождю Украины Щербицкому дали орден Ленина! И – когда! Когда был Чернобыль! За Чернобыль ему дали орден Ленина! За то, что цифры радиации были занижены в три раза! А сейчас что происходит? Партократия разыграла спектакль выборов! Большая часть депутатов Верховного Совета – это не народные депутаты, это депутаты партократии! Когда я написал об этом в газету, Щербицкий приказал меня арестовать, и меня взяли прямо на работе! За то, что я сорвал выборы по их партийному списку! Суд – пятнадцать минут, приговор – пятнадцать суток ареста, и тут же вывезли из города подальше от моих избирателей! Я объявил сухую голодовку, держал ее четыре дня! Только через четыре дня люди узнали об этом аресте, тут же весь Кременчуг объявил забастовку, два часа не работали заводы, пока меня не привезли из тюрьмы и не отдали рабочим! Я желаю всем депутатам пройти такое испытание! Не голодом, конечно! А вот такой проверкой – народный ты депутат или не народный!…

Зал зааплодировал, не обращая внимания на то, что Гавриил Попов стоит на своем председательствующем месте, всей своей застенчивой фигурой напоминая, что это яркое выступление не имеет никакого отношения к их повестке дня – изменению конституции.

Правда, следующий оратор – депутат из Тульской области – говорил уже по делу:

– Мы, межрегиональная группа, – не дискуссионный клуб! Сегодня наша задача – создать свою политическую платформу. Первое наше требование должно быть: ликвидировать в конституции пункт о лидирующей роли партии в нашем обществе. Второе: изменить закон о выборах на прямые выборы. Третье – о печати. Чтобы у нас, оппозиции, был свой орган печати…

И так оно шло – через пень-колоду: после туляка выступил депутат с Дальнего Востока и долго рассказывал, что на Дальнем Востоке погибло 130 лососевых рек, что на Амуре построили свинарники и превратили лососевые реки в «производителей» свинины…

А следующий оратор вообще говорил стихами. А потом депутат из Елабуги – той самой Елабуги, в которой повесилась от нищеты и голода великая русская поэтесса Марина Цветаева.

Короче говоря, это было типичное старорусское вече, сходка, толковище во главе с застенчивым Поповым. Под эти пылкие речи – Боже, что тут говорили о Лигачеве! Чуть не в каждом выступлении из него делали отбивную котлету! Под эти пылкие речи я вспомнил заседание сената в американском конгрессе, вспомнил, как там говорят: "Сенатор Рокфеллер, вы использовали минуту шестнадцать секунд, будете продолжать? Или: «Сенатор Кеннеди, у вас восемь секунд для ответа…».