Персона царских кровей - Наталья Александрова

– Откуда вы знаете? – с вызовом спросила Марианна Васильевна.

– Так всегда делают, – кротко ответила Надежда.

На самом деле она понятия не имела, как там полагается в полиции или прокуратуре, однако какой-то вредный бесенок подзуживал ее говорить все это.

Лена вдруг уронила голову на стол и заплакала. Плечи ее вздрагивали, она глухо стонала.

– Елена Сергеевна! – Марианна бросилась к хозяйке, при этом толкнула Надеждин стул, так что он едва не опрокинулся, Надежда едва успела вскочить с места.

Марианна хлопотала над Леной, протягивала ей то стакан воды, то салфетку, то мокрое полотенце. Надежда сверху видела тонкую беззащитную шею, короткие светлые волосы… Но что это… Ей захотелось моргнуть и протереть глаза, потому что она увидела что-то странное: едва заметную темную полоску на корнях волос.

Надежда нагнулась пониже и провела рукой по мягким волосам. Так и есть, волосы крашенные светлым, а у корней уже стали проступать свои, темные.

Тут Марианна отпихнула Надежду в сторону и снова стала квохтать над молодой хозяйкой. Лена последний раз всхлипнула, села, выпила воды. Глаза ее были сухими.

– Даже слез нету, – причитала Марианна, – видно, выплакала все уже давно. Еще бы – сначала мамочка любимая померла, а теперь…

«Сейчас скажет – отец родимый», – подумала Надежда.

– Батюшка родной! – Марианна Васильевна сама прослезилась, у нее последние дни глаза были на мокром месте.

– Что-то я совсем расклеилась, – Лена мягко отвела руку Марианны и улыбнулась Надежде, – простите меня… Пожалуй и правда, давайте дом посмотрим, я отвлекусь…

Они осмотрели верхний этаж, потом спустились вниз, где находились столовая, холл и кухня. Если наверху Марианна Васильевна морщилась и просила прощения, что не убрано и заперто, то кухня – это была ее гордость, на кухне все было в полном порядке, все блестело и сверкало – сковородки, поварешки, огромная плита и масса всяческих приборов, от миксера до электрической хлеборезки.

На столе стояла большая корзинка со свежесобранной спелой клубникой, так приятно было есть ее просто так, без всего. Ягоды были крупные и сладкие. Лена успокоилась и по-детски зажмуривалась, поднося ко рту очередную спелую ягоду.

Послышался шум поднимаемых ворот и звук мотора.

«Наконец-то Белкин явился! – подумала Надежда. – Ну, хуже нет ждать да догонять!»

Она выглянула в окно и увидела на подъездной дорожке запыленный пикап.

– Ой, это Григорий Пантелеевич! – всполошилась Марианна и включила чайник.

– Кто такой Григорий Пантелеевич? – переспросила Надежда.

– Это фермер, у которого мы все молочные продукты покупаем – молоко, творог, сливки… – С этими словами Марианна Васильевна отправилась к входной двери.

Надежда вспомнила восхитительные сливки, которые Марианна подавала к кофе, чудесную сметану, которую едва ли не ножом приходилось резать, и свежайший творог и с уважением взглянула на долговязого загорелого дядечку, выбравшегося из пикапа и направившегося к крыльцу.

– Пойду я пока вещи свои разберу! – проговорила Лена и вышла из кухни.

Марианна вернулась вместе с фермером.

Григорий Пантелеевич вошел в кухню, и просторное помещение наполнилось запахом поля и хлева. Поздоровавшись с Надеждой, фермер уселся за стол.

У него было дочерна загорелое лицо человека, все свое время проводящего под открытым небом, выцветшие на солнце голубые глаза и огромные руки, которые фермер пытался спрятать под стол, потому что они казались ему неуместными в нарядной кухне.

– Григорий Пантелеевич, чашечку чаю выпьете? – осведомилась Марианна.

Она ничуть не сомневалась в положительном ответе, но такой обмен репликами, видимо, был непременной частью ритуала, предшествующего покупке молочных продуктов.

– Ой, ну что ж не выпить-то? – прогудел фермер. – Выпить-то можно… Только, извиняюсь, совсем махонькую… – Он показал пальцами, какую маленькую чашечку он выпьет.

Надежда засомневалась в том, что толстые, приученные к тяжелой крестьянской работе пальцы Григория Пантелеевича удержат такую маленькую чашку, и оказалась права: Марианна Васильевна достала из буфета пол-литровую фарфоровую посудину с красным петухом и поставила перед фермером.

– Вот, Григорий Пантелеевич, ваша любимая чашечка, вы всегда из нее пьете!..

– От, хорошая у вас чашечка! – одобрил мужчина. – Петух больно красив! Дома-то у меня, конечно, поболе… Литровая у меня дома кружечка, да только без петуха… А петух-то хорош, у меня такой был – не петух, а прямо полный генерал… или даже генерал-лейтенант!.. Он уж состарился, к курам, извиняюсь, никакого интереса не проявлял, а я его жалел, в суп не пускал, потому как очень уж красивый!

Говорил он с тем мягким, чуть певучим говором, по которому можно узнать жителя южной России. В этом говоре Надежде Николаевне послышалось гудение пчел над разогретой солнцем пасекой, скрип тележных осей и колодезного ворота.

– Чай вам покрепче? – ворковала Марианна, придвигая поближе к гостю сахарницу и вазочку с конфетами.

– Можно и покрепче, – согласился фермер, солидно кивнув. – Це ж городской чай, в нем какая крепость… Уж как я дома-то завариваю, извиняюсь, чернее ставропольской ночи…

Марианна до самых краев наполнила огромную чашку и села напротив гостя, подперев подбородок кулаком и взирая на него с тем умилением, с каким домовитая и хозяйственная женщина любуется мужчиной, наделенным хорошим аппетитом.

Григорий Пантелеевич шумно подул на чашку и затем с трубным звуком разом втянул половину ее содержимого. Затем положил за щеку конфету и удовлетворенно вздохнул. Допив чай вторым глотком, он поставил чашку на блюдце.

– Еще подлить? – засуетилась Марианна Васильевна.

– Да уж будьте так любезны! Уж больно у вас чашечка, извиняюсь, махонькая… С одного-то разика не напьешься…

Марианна снова наполнила посудину и наконец начала разговор:

– Мы, наверное, на этот раз поменьше всего возьмем… Сметаны разве что килограмм, творогу килограмма два, сливок литр…

– Да что ж вы, Марьяна Васильевна, так скромничаете? Куда ж это годится – кило сметаны? Это ж, извиняюсь, не количество, а один смех… У меня, извиняюсь, от такого куры расхохочутся, нестись перестанут, а это никуда не годится…

– Да у нас, Григорий Пантелеевич, и есть-то теперь некому… – вздохнула домоправительница. – Вы уж, наверное, знаете, что у нас случилось…

– Слыхал, – кивнул фермер, и на его загорелом лице проступило искреннее сочувствие. – Слухами, извиняюсь, земля полнится. Это ж надо, какие люди на свете попадаются… Это так, чтобы родного единственного мужа на тот свет спровадить – это у меня, Марьяна Васильевна, извиняюсь, буквально в голове не помещается!