Победитель свое получит - Светлана Гончаренко

– Где тут срыв? – возмутилась Анжелика. – Вы слышите, как на крыльце орут? И в зале все идет прекрасно.

– Но порча костюма… Не понимаю, зачем ваш работник побежал на парковку? Почему сошел с крыльца? – не унимался молодой человек.

Илья пошевелился на кушетке.

– Я хотел привлечь внимание к продукту, – соврал он заплетающимся языком. – Дождь как раз перестал, и я решил…

– Не тебе, Илюшка, решать такие вопросы, – вставил Снегирев. – Кудахтал бы, где сказали, и никаких проблем.

Старик тоже стоял рядом, сочувствовал и держал пробку от нашатырного спирта.

– Уйдите с глаз моих, Потапыч, – гневно бросила ему Анжелика и даже притопнула тонким каблучком.

В ответ Снегирев слился с тенью холодильника, но подсобку не покинул.

– Теперь видите, что злого умысла не было? Наш человек старался как можно шире продвинуть ваш продукт. Это нужно ценить, – сказала Анжелика.

Она грозно наставила на представителя фирмы стрелы своих бесконечных ресниц. Пара жарких янтарных глаз так и прожигала насквозь. Непонятно, как представитель еще находил силы упираться:

– Но костюм… И сценарий нарушен!

– Сценарий стал только лучше от этой импровизации. Перед вами удивительно творческий человек, надежда студии знаменитого Попова!

– Попов – это клоун в клетчатой кепке? Знаю, – вышел из тени Снегирев. – Только врет Илюшка! Какая у Попова может быть студия? Попов давно эмигрировал в Израиль!

– Сгиньте, Снегирев, – распорядилась прекрасная Изора.

Тазит молча открыл дверь, Эдуард Потапович выскользнул вон.

– Все-таки не нужно больше Илюшку в акции брать, – продолжал он ворчать за дверью. – Как куда вылезет, так сразу скандал – и весь пафос коту под хвост. За пару недель третий раз в морду получает! А ведь есть надежные, проверенные кадры…

Как только Тазит отвлекся, выдворяя Снегирева, Анжелика наклонилась к Илье.

– Не переживай, – шепнула она и коснулась щеки Ильи колючими и душистыми кончиками своих белых волос, в которых от электрического света перебегали золотые искры. – Мы тут все замнем! Ты только скажи ему, пусть сегодня же назначит время. В Москву, в Москву!

Глухое, почти без окон здание Дворца металлистов никогда еще не выглядело таким мрачным, как в тот дождливый вечер. Из водосточных труб с кашлем извергались холодные потоки. Какой-то негодяй разбил последнюю лампочку над входом. Древний вахтер, нехотя отрываясь от журнала, окидывал входящих мутным взглядом, от которого душа уходила в пятки. На лестничных площадках, как старый лед, мерцали гигантские части тела металлиста. Каждая дырочка для шнурков на его ботинках была размером со спасательный круг!

Только в самой глубине Дворца теплилась жизнь: в малом зале проходила спевка хора ветеранов, а этажом выше репетировал Кирилл Попов.

– Плохо, Виталик! – кричал он. – Мир давно устал от умных Гамлетов. Иди вглубь! Плюнь на стишки нобелиата: Шекспир любит только плоть. Иди от собственного тела! Наш Гамлет самый настоящий из всех – он глуп, как полено. Он косноязычен! Он глух и нем! Он – слепая страсть и тупая ярость!

Виталик согласно кивал. Он начинал мычать и отламывать ножку от стула, но все равно оставался, на взгляд Попова, чересчур интеллектуальным.

– Поймите все! Мы сейчас снимаем тонны шелухи и ржавчины с простых, хорошо забытых вещей, – стонал Кирилл, слепя студийцев своими круглыми зеркальными глазами. – Мы пробиваемся к истине, понять которую невозможно, настолько она стара! Стара, как Офелия. Нашей Офелии пятьдесят. Гамлет – ее последний шанс. Наш Полоний – Олежка, пацан, который цапается с родителями, то есть с Розенкранцем и Гильденстерном. Лаэрт – Бочков, трусливый до дрожи. Клавдий и Гертруда – подростки, наконец дорвавшиеся до секса. Ведь на самом-то деле Гамлет – отец Гертруды. Это же очевидно!

Илья стоял у мятой кулисы. Он размышлял, как бы ему подъехать к Попову с Анжеликиными вопросами. Еще больше ему хотелось, чтобы Кирилл сегодня позабыл о Лаэрте и о том дряхлом хромоногом эльсинорце, которого изображала Тара.

– Лаэрт, на сцену! – вдруг ни с того ни с сего заорал Кирилл.

Его ноздри плотоядно дрожали, глаза полыхали творческой яростью.

Ожидая самого скверного, Илья побрел вдоль рампы.

– Ты уже умер, – сообщил Кирилл. – Ложись!

Илья с облегчением вздохнул и растянулся на сцене.

– Не годится! – покачал Кирилл грозной голой головой. – Ну-ка, скрючь руку, вот так. Сильней! А ногу подними и слегка согни в колене. Нет, тупее угол! Еще тупее!.. Отлично. Так и лежи.

– Но мне неудобно, – пожаловался Илья.

Его задранная нога кренилась вбок и тряслась.

По скрюченной руке сразу поползли противные ледяные мурашки.

Кирилл только небрежно махнул рукой:

– Плевать! Набирайся техники, учись владеть телом. Тебе, Бочков, может, и неудобно, а Лаэрту все удобно, потому что он труп. Понял мысль? Тогда ногой не дрыгай.

Он еще раз покосился на кроссовку Ильи, дрожащую в воздухе:

– Плохо у тебя, Бочков, с техникой! Будет перерыв – я твой шпагат посмотрю. На прошлой неделе хреновый был у тебя шпагат! Такому шпагату нечего делать в Тотельдорфе.

Илья застыл и закрыл глаза.

– А вот глаза как раз открой! – гневно вскрикнул Кирилл. – И не моргай – ты труп! Ты у нас вносишь ту каплю натурализма в общую условность, без которой все летит к черту. Натурализм необходим, но в гомеопатической дозе. Поэтому убью, если моргнешь. Смотри на колосники!

Илья уставился в скучный темный потолок. Скоро ему начало казаться, что все эти громадные балки, трубы и мертвые невключенные лампы, мрачно поблескивающие из своих жестяных ящиков, хотят обрушиться на него и раздавить, как букашку.

Илья в ужасе скосил глаза и тут же наткнулся взглядом на Розенкранца-Гильденстерна, который кротко сидел в шпагате. Это была неприятная картина. Не нравилась она и Кириллу, который ругал беднягу на чем свет стоит, совсем забыв про Илью.

Тогда Илья стал искать глазами Тару. Она послушно хромала в эльсинорской толпе и была бледна, серьезна и прекрасна. Илья радовался, что может сейчас смотреть на нее неотрывно, без всяких помех. Он ничуть не жалел о маленьких неудобствах покойного Лаэрта (мурашки, дрожь в ноге и пыль в ноздрях от топота массовки). Ведь даже Изора на все готова ради любви!

Илья снова вспомнил Изорину просьбу и стал думать, как ее исполнить.

Кирилл в это время, лопаясь от негодования и восторга, ставил последний выход войска Фортинбраса. Конца маршу не предвиделось. Режиссер перед самым носом Лаэрта топал своими ботинками, слегка обрызганными неизбежной осенней грязью. Покойник мог теперь рассмотреть эти ботинки в малейших подробностях. Например, левый ботинок явно начинал просить каши. Видел Илья и ровную строчку на джинсах режиссера. В эту-то минуту он и придумал, как поговорить с Поповым об Анжелике. Заодно и ногу можно будет опустить – только бы правильно выбрать момент.