Без обратного адреса - Сантьяго Пахарес

Он обернулся и представил им женщину, вставшую из кресла за медицинским оборудованием:

– Палома, сиделка Алисии. Именно она ухаживает за женой, когда мне приходится отлучиться.

– Здравствуйте, Палома, очень приятно!

Эстебан подошел к жене и взял ее за руку так нежно, что у Сильвии заныло сердце. Сколько раз он брал ее так за руку? Сколько ночей провел здесь, глядя в ее лицо? В лицо, которое никогда не вернет ему этот молящий, любящий взгляд.

– Алисия, голубка, – мягко произнес Эстебан, склонившись к уху больной, – это Сильвия и Давид у нас в гостях. Они из Вальядолида, у нас в отпуске на несколько дней. Сегодня я встретил их в лесу, заблудились, представляешь? Если бы не я, до сих пор бродили бы там в поисках ручья. – И он улыбнулся, как при намеке на хорошо известную присутствующим шутку.

Несколько мгновений все смотрели на Алисию, ожидая реакции. Сильвия держалась твердо, а вот Давид на несколько минут почти потерял самообладание. Ему казалась невыносимой эта пародия на общение с живым трупом. Никакого знака Алисия не подавала, да и как его было ожидать. Скорее заговорит камень! Эстебан вдруг резко выпрямился:

– Она пожала мне руку. Вы ей понравились.

К удивлению Давида, Сильвия легко присела на край кровати и заговорила мягко и певуче:

– С днем рождения, Алисия! Нам очень приятно, что мы с тобой познакомились. Твой муж показал нам и село, и лес вокруг, мы ему благодарны. И понятно, что у такого душевного человека и жена под стать. Ты прекрасная и выдающаяся женщина, если разрешишь мне сказать вслух то, что думаю.

Эстебан улыбнулся:

– Она снова пожала мне руку.

Эти трое так сблизились, разговаривая, что Давиду стало еще хуже. С каждой секундой в этой комнате он чувствовал себя все менее уверенно, пристыженно. Мечтал, чтобы церемонии наконец закончились и его выпустили отсюда. К его отчаянию, Эстебан продолжил:

– Понимаете, Алисии всегда нравилось принимать гостей. Она была не из тех, кто счастлив лишь в собственном обществе. Ей было нужно все это – шум, веселье, переключение каналов телевидения, чтобы посудой гремели в кухне, смеялись… Она говорила, что тихий, чинный дом напоминает большой гроб.

Давида затрясло. Он сжал челюсти, чтобы не застучали зубы. Воспоминания из далекого детства о доме престарелых, тихая доброжелательность Эстебана, его естественно-непринужденное общение с женой и сравнение пустого дома с гробом, соединившись, произвели такой эффект, что у него все поплыло перед глазами, и он прислонился к стене, чтобы не упасть. Эстебан и Сильвия заметили, что ему плохо.

– Давид, ты как себя чувствуешь? – спросил Эстебан.

– Ничего, ничего, – пробормотал он. – У меня давление низкое, возникают головокружения. Это все горы… в комнате немного душно…

– Пойдем на воздух, – предложил Эстебан, поднявшись.

– Да, действительно… простите, я не хотел…

– Не извиняйся, Давид. Я просто хотел представить вам виновницу торжества. Давай-ка в сад, на воздух, подышишь, и все пройдет за минуту. Выпей чего-нибудь. Действительно, у нас здесь горы… – Он обратился к сиделке: – Палома, может, проветрить немного… только осторожно – ну, ты знаешь…

– Знаю, Эстебан, не беспокойся ни о чем, – спокойно ответила медсестра. Было очевидно, что она всегда владела ситуацией.

Эстебан кивнул ей, выходя. Давид под руку с Сильвией двинулся по коридору в сад.

В комнате уже собирались гости. Падре Ривас стоял у столика с напитками с большой кружкой пива в руках. Завидев их, он сразу подошел, и они поговорили о его проповеди в ночь святого Томаса. Давид с улыбкой показал на кружку в руках священника:

– Не вином причастия единым жив человек!

И они рассмеялись непритязательной шутке. Давид составил падре компанию, тоже выпив кружку пива медленными глотками. На свежем воздухе ему действительно полегчало.

– Всегда здесь было хорошо на этих праздниках. Мне они нравятся, Алисия с Эстебаном. И нравится, как храбро теперь Эстебан смотрит беде в лицо. Ужас какой, эта болезнь, большинство сломалось бы под таким грузом. Этому дому праздник пойдет на пользу. Причем не только Эстебану, но и Алисии, – говорил священник.

Из сада вошел Эрминио с большим металлическим блюдом в руках. Комната заполнилась густым, аппетитным запахом жареной свинины – на блюде красовались чорисо, морсильо, прочие колбасы, шпиг.

– Прошу, сеньоры, угощайтесь! – Эрминио, сняв кухонные прихватки-варежки, сделал широкий приглашающий жест. – Кушать подано!

Давид изумленно уставился на его правую руку.

– Господи, – прохрипел он.

– Что вы сказали? – любезно наклонился к нему падре Ривас.

– У Эрминио шесть пальцев?

– Что ж с того! – благодушно воскликнул священник. – Будьте беленькие, черненькие, рыжие, пегие, кривые, шестипалые – Бог любит всех!

Он снова налил себе вина и залпом выпил. Да что же здесь происходит? У скольких еще людей в Бредагосе шесть пальцев на правой руке? И почему все запуталось? Почему ему так не везет?

На праздник в дом Эстебана и Алисии пришли все без исключения гости, а также некоторые из тех, кого не пригласили. Почти все тащили в корзиночках, мисках, на подносах разные деликатесы, любовно приготовленные ими дома. Эстебан обеспечивал горячее с углей, а также выпивку. Остальное, включая десерты, друзья приносили с собой. Давид и Сильвия пожалели, что не догадались прихватить с собой хоть пару бутылок вина.

Как и в таверне, когда Эстебан рассказывал свою историю, людей набилось битком. На диванах, стульях, стоя группами – везде были веселые, оживленные люди с бокалами в одной руке и свиными отбивными в другой. В саду ярко одетые гости собирались группками, напоминая подвижные цветочные клумбы, громко говорили, вскрикивали, смеялись. В их кастильской речи звучали полупонятные Давиду словечки местного горного наречия, которое в долине Аран особенно специфично. Супруги, хоть и мадридцы, после первого ошеломляющего впечатления от местного говора вскоре, однако, стали опознавать часто повторяющиеся слова – чеснок, огонь, сад и прочие.

Как и всегда, первой освоилась Сильвия. Давид, который считал себя весьма искушенным в переговорном процессе и знатоком человеческим душ, должен был ощущать горькую истину: он пасовал перед этими селянами – открытыми, простодушными, веселыми. Им нечего было делить, не о чем торговаться, они вообще не морочили друг другу голову: все, чего они ждали сегодня, – приятного вечера и простых удовольствий. Смеялись над шутками, ели и пили; и если ты с ними ел, пил и смеялся – ты был принят в этот добрый круг без условий и предрассудков.

Давид с Сильвией разделили с ними хлеб и смех и насладились их компанией.

Давид совсем не хотел пить лишнего. Вначале он уже принял изрядную дозу, чтобы преодолеть тошноту, и теперь чувствовал, что тяжелеет. Следовало остановиться, но каждую новую минуту появлялся кто-то, кого ему представляли и с которым нельзя было не выпить. Давиду было хорошо, весело; он находился в той приятной фазе опьянения, когда не замечаешь собственного состояния, смеешься с упоением и говоришь не переставая. Сильвия, наученная горьким опытом первого ужина по приезде, едва пригубливала сухое вино, вежливо отказываясь от всех тех фужеров, которые принимал Давид, уже изрядно навеселе.