Картонные стены - Полина Елизарова

Из дневника Алины Р. 12 мая

Сомнение и сочувствие.

Два слова на одну букву, похожую на хирургическую иглу.

Из трех наших работяг мне интересней всех Дядя.

И это тем более удивительно, потому что он никому не нравится.

Жанка его игнорит, ребята над ним беспрерывно подтрунивают, а Ливреев с каким-то садистским удовольствием дерет с него, чуть что не так, три шкуры.

Я же читаю в его всегда беспокойных глазах сочувствие. И к этому миру, и к себе.

Возможно, я заблуждаюсь.

За искреннее сочувствие мы готовы пожертвовать многим: выкрасть у важных для нас людей и дел время, задвинуть принципы и даже перешагнуть через такую сложную штуку, как совесть.

Как я поняла много позже, В. взял меня сочувствием.

Когда я наконец, дождавшись очереди, зашла к нему в кабинет, он-то сразу понял, что мне некуда пойти со своей бедой.

Похожий в тот момент на опустившегося на землю бога, он словно снял с меня информацию о безнадежной трясине, которая окончательно засосала меня с тех пор, как отец оказался в больнице.

Теребя в руках бумажный несвежий, перепачканный тушью платок, я присела на стул напротив и… неожиданно вывалила ему все и сразу. Рассказала о матери и об отце, о том, что вроде бы счастлива замужем, но в силу обстоятельств оберегаю свою новую семью от старой.

Простыми вопросами от подвел меня к главному.

И за каких-то полчаса беседы заставил отчетливо понять, что я – жертва, я – терпила, что при своем уме и красоте я достойна совершенно иной жизни, правда, не уточнил, какой именно.

К тому моменту, когда у отца сначала заподозрили, а потом и подвердили неизлечимую болезнь, они с матерью три года как официально развелись.

Но эта формальность ничего не изменила ни для них, ни для меня.

Они все так же продолжали жить в нашей общей квартире, скандалить и выпивать, а я все так же, изредка навещая, продолжала делать для Андрея вид, что их в моей жизни не существует.

Отношения родителей казались мне чудовищным квестом под названием «Кто первый загонит другого в гроб».

Так и вышло.

Тряпичный человечек был намного слабее… Именно так я думала про него всегда.

Но после той мерзкой сцены в больнице поняла – нет, все не так!

Именно он все эти годы, как умел, давал ей любовь, именно он с благодарностью принимал от нее любые, с характерными для нее нотками истерики проявления эмоций, выслушивал дикие признания и узнавал о ее внезапных озарениях. Именно он, стоя часами у окна и глядя на чужие окна с чужим теплом и уютом, прощал ее и ждал, когда наконец хоть ненадолго она насытит свою гордыню.

Она была конченой истеричкой.

А «истерия» в переводе с латыни значит «матка».

Теперь, став взрослой, я понимаю, откуда ею управляли те злые колдуны.

Отцу никто не сочувствовал.

Мать с ним жестоко игралась, а я его презирала.

Ровно так же вышло бы и со мной, не встреть я тогда В.

Андрей, такой же самовлюбленный, как моя мать, живущий только собственными переживаниями, включил меня в игру, в которой выделил мне строго определенную роль: я была его личным психотерапевтом, его послушной, неприхотливой любовницей, нарядной и ухоженной, к тому же с легким нравом, я была его подругой в обществе и, само собой, домохозяйкой.

Разница между мной и отцом лишь в том, что я так и не сумела безоговорочно полюбить Андрея.

В. поселил во мне сомнение.

Он подсадил его в меня, щедро удобрив почву, и исчез из моей жизни.