Эхо возмездия - Валерия Вербинина

Фельдшер Худокормов, который привык первым приносить все известия, аж побурел лицом от зависти и, дабы избавиться от конкурентки, вслух выразил сомнение, что Феврония не знает, о чем говорит. Но тут двое мужиков привели шатающегося Данилу, кучера Селиванова. Когда он понял, что находится в безопасности, с ним сделалась форменная истерика, и доктору пришлось повозиться, чтобы привести его в чувство.

– Я-я-я это, зна-начится, еду… – бормотал Данила, заикаясь. – А тут: бах! Бах! Ло-лошади понесли… Я побежал… Потом слышу: бах! А п-потом ти… тишина…

– Вы видели, что ваш хозяин именно мертв, а не ранен? – спросил Волин. – Видели хотя бы, кто стрелял?

– Я только разочек оглянулся, когда добежал до холма! – простонал кучер. – Ведь он бы и меня… того… Тулуп у него был черный! Бородища, как у лешего! И ружье…

Он зарыдал, содрогаясь всем телом. Георгий Арсеньевич обернулся, ища взглядом Ольгу Ивановну.

– Он не пьян, – сказал доктор, хмурясь, – но его что-то сильно напугало… Знаете что, придется поехать туда и проверить, что с Селивановым…

– Я поеду, – сказала Ольга Ивановна просто.

– Если он действительно убит, не трогайте тело, – добавил доктор. – Пусть Порошин или этот… петербургский… разбираются.

– Они захотят вызвать вас, если убийство действительно имело место, – напомнила медсестра.

– Да, разумеется, в этом случае я приеду…

Однако новости обладают способностью распространяться с непостижимой быстротой, и не прошло и часа, как Любовь Сергеевна вкатилась в гостиную Снегиревых, экстатически вращая глазами, и объявила:

– Вы слышали? Куприян Степанович мертв… Убит!

Лидочка открыла рот, Федор застыл в изумлении, а пока Наденька искала, что можно сказать на столь сногсшибательное заявление, баронесса Корф спросила, прищурившись:

– В самом деле? И что же вам об этом известно?

– О, – с жаром вскричала почтенная дама, подсаживаясь к столу, – совсем немного!

После чего пустилась в подробные объяснения, и речь ее текла – по часам – шестнадцать с половиной минут. Она включала в себя описание лошадей Куприяна Степановича (ныне покойного), саней Куприяна Степановича (idem[10]), его кучера – непьющего, но трусоватого малого, привычек фабриканта, включая привычку ездить по дороге вдоль опушки леса, и, наконец, убийства, которое резюмировалось следующим образом: кто-то взял ружье и застрелил господина Селиванова, когда он в санях и с кучером мирно катил по данной дороге. Fin[11].

– И знаете, – добавила Тихомирова, – по правде говоря, меня совсем не удивит, если убийство Куприяна Степановича как-то связано с убийством господина Колозина!

– Нет, – вырвалось у Федора, – этого не может быть!

Он увидел устремленные на него золотые глаза Амалии и быстро поправился:

– Я хочу сказать, что общего может быть между таким, как Селиванов, и петербургским студентом?

– По правде говоря, – нерешительно заметила Наденька, – я не припомню, чтобы Куприян Степанович даже говорил с нашим гостем, во время ужина или после него.

– Странно, – разочарованно протянула Лидочка, – я тоже не помню, чтобы они общались…

– Здесь определенно какая-то тайна! – вскричала Любовь Сергеевна. – Ах, бедный Павел Антонович, как ему нелегко будет все это перенести!

– Вы, наверное, хотите сказать – бедная семья Селиванова, – негромко заметила Амалия, и хотя она была не по душе Меркулову, он почувствовал, что восхищен той твердостью, с которой она поставила настырную гостью на место.

Впрочем, тут выяснилось, что и экзальтированная поклонница Павла Антоновича в карман за словом не лезет.

– А что такого может быть с семьей Селиванова? – пожала она плечами. – Сейчас они – богатые наследники… Вот и все. Тем более что его жена вовсе не хотела за него выходить, она была влюблена в другого, но ее родители сочли, что он слишком много проигрывает в карты…

– Откуда вам все это известно? – спросила пораженная Наденька.

– Так мой покойный муж – ее дальний родственник, – ответила Любовь Сергеевна снисходительно. – Кстати, ему пришлось ее возвращать, когда она пыталась сбежать из-под венца. Но, поскольку Куприяна Степановича больше нет, теперь она без помех сможет выйти за того, о ком мечтала многие годы…

– Поразительно, – пробормотала Лидочка. – Я же видела ее… Мы все ее видели! Никогда бы не подумала, что она способна на такое… Она же всегда выглядела… Как пишут в романах, «буржуазно»…

– Ты еще скажи, будто она убила мужа, чтобы соединить свою жизнь с другим, – проворчала Наденька.

– Женщина вполне может убить, если решится, – серьезно сказал Федор. – На Сахалине я наслышался таких историй… Впрочем, наверное, это вам неинтересно…

– Вы правы: это нам неинтересно, – сухо сказала Наденька. – Нет ничего более омерзительного, чем уголовщина.

– Не всякое убийство – уголовщина, – заметила Амалия.

– С меня довольно того, что убийство есть убийство, – отрезала Наденька. – И оно всегда омерзительно. У Селиванова остались двое детей, у Колозина одна мать, он был ее единственный ребенок… Вы можете себе представить, каково ей приходится теперь? А мой отец, в доме которого Колозин ночевал перед тем, как его убили… Из-за этого папу теперь имеет право в любое время допрашивать мерзкий сыщик!

На глазах у нее выступили слезы, она всхлипнула и полезла за платком. Лидочка протянула руку и попыталась погладить сестру по плечу, но та отдернулась, сверкнув на нее глазами.

Скрипнула дверь, вошел Сашенька, и только тут Федор сообразил, что никто до сих пор не замечал отсутствия младшего Снегирева.

– Что случилось? – удивленно спросил молодой человек, оглядывая присутствующих. – Что-то с мамой?

– Нет, – ответила Лидочка. – Куприяна Степановича убили.

– Кто убил? – озадаченно спросил Сашенька, поправляя очки.

– Неизвестно, – Наденька скомкала платок. – Где ты был?

– Гулял. Господин Ломов не запретил же мне покидать дом…

– Мы все сидим как на иголках, а ты гуляешь? – сердито спросила старшая сестра.

Дело явно катилось к семейной ссоре, и, судя по взглядам, которыми молча обменивались Лидочка, Федор, баронесса Корф и даже Любовь Сергеевна, никому из них не хотелось на ней присутствовать.

– Мне надо было подумать, – спокойно ответил Сашенька.

Он стоял посреди комнаты, заложив руки за спину, и хотя выражение его лица нельзя было назвать ни заносчивым, ни оскорбительным, ни дерзким, все же было в нем что-то такое, что провоцировало на конфликт.