Небо под зеленым абажуром - Мария Брикер

– В каких дырках? – спросил Павел.

– Под платформой «Серп и Молот». Там дыры в бетоне, где бродячие дети в норках обитают. Вот где жесть полная. Срач, вонь, наркотики. Я первое время пыталась этот хлев разгребать, потом плюнула – бесполезно. Все на наркоте, младшие дышат клеем, старшие колются. Я тоже пристрастилась клеем дышать и год жила как в тумане. Кормилась с того, что бутылки собирала, попрошайничала, воровала по-мелкому. Кое-как перезимовала и смерть мамки пережила. Мне даже по приколу одно время было так жить. А потом однажды проснулась на путях. Лежу, на звезды смотрю, вся избитая, в бошке дырка, в натуре. Рядом одна маруха наша мертвая валяется. Она только месяц с нами кантовалась, из детдома слиняла. Ей всего одиннадцать лет было.

– А тебе? – спросил Павел.

– А мне тринадцать, я уже взрослая была. Последнее, что помню, как подошли к нам дяденьки и представились журналистами. Чебуреками нас угощали в кафе, лимонад наливали, о жизни расспрашивали, а дальше провал. Кое-как доползла до вок-зала. Там меня подобрали люди добрые, отволокли к машине с волонтерами, где жрачку выдают и помогают, чем могут. Они меня в больничку определили, приезжали, в душу лезли, в приют заманивали. Я, в натуре, снова перепугалась. Под платформой столько бегунов жило, и никто обратно не хотел. От хорошей жизни ведь не убежишь. В лазарете мне бошку обрили, залатали, я отлежалась чуток и слиняла. Обратно в нору не вернулась. Боялась, что дяденьки вернутся и добьют. Но в бошке моей случилось некоторое просветление. Думаю, не, так жить нельзя – сдохну. Сюда приехала. На «плешку» пришла, вся из себя лысая и охреневшая от уколов. Села на площади с протянутой рукой. Тут Вепрь меня и заприметил. С плантации снял, отмыл, приодел и начал сам учить ремеслу. Не знаю прямо, что он во мне нашел, – кокетливо сказала Анка. – Говорят, я на Деми Мур похожа из фильма «Солдат Джейн». Вепрь этот фильм уважает и Мур тоже, вот его на мне и заглючило. Боюсь теперь волосы отращивать. Вдруг разлюбит. Так и живу. Лажаю иногда, правда, по полной, как сегодня. Вепрь злится, но любит все равно. Теперь придется какое-то время в залах ожидания перекантоваться вместо спального вагона СВ. А че, все лучше, чем на улице. На вокзале тепло, помыться можно, шмотки постирать и в туалет с комфортом сходить. Я с уборщицами клозетов давно закорешилась. За сотку они меня пускают в технический перерыв. Закрываюсь и моюсь, шмотки в помойном ведре стираю. В теплый зал на Казанском ночевать меня тоже без проблем пускают. Сейчас ментяры обход сделают, вышвырнут всю бомжовую шваль с алкашами из зала на улицу, и мы пойдем с ночевкой устраиваться. Если у вас, конечно, нет других предложений.

– Вепрь тебя так любит, что чуть ногами не забил и продал первым встречным за три целковых, – не удержалась от комментария Алешка.

– Че ты понимаешь в любви, дура слепая! – разозлилась Анка. – Что ты вообще в жизни понимаешь? Вепрь меня от смерти спас и теперь имеет полное право уму-разуму учить. Убьет – значит, заслужила. Он заботится обо мне. Профессии обучил, элитой сделал. Реально, в натуре, с клея снял и на водку перевел. Объяснил популярно, как вредно клей нюхать. Прикиньте, я и не знала, что от клея умирают.

– Ну и дура! Тебе Господь глаза дал, а ты зрением пользуешься, чтобы других обирать, – не осталась в долгу Алешка и неожиданно для себя толкнула Анку локтем так, что та кубарем свалилась с лавки.

– Девочки, не ссорьтесь, – попытался разрядить обстановку Павел, поднял Анку с асфальта и усадил обратно на скамейку.

– Бешеная какая-то, в натуре, – буркнула Анка. – То палкой машет, то кулаками. Сидели спокойно, за жизнь разговаривали. Вдруг с какого-то перепугу сальто-мортальто мне устроила. Че я такого сказала? Что ты слепая? Да ведь так оно и есть! А была бы умная, сидела бы в своем интернате и не рыпалась никуда. Думаешь, прикольно на вокзале жить и чужие кошельки воровать? Да я бы с радостью отсюда усвистела, но не могу. Папку жду. Он вернется, найдет меня, и мы с ним в Ташкент поедем, домой, к солнцу... – Некоторое время Анка молчала и дышала тяжело и часто. Алешка не удержалась и нежно погладила девочку по лысой голове, та резко отстранилась и стала похожа на ежика, колючего и злого. – Себя жалей, – огрызнулась она. – Тоже мне, нашлась мамка. У меня все в натуре чики-поки. Через пару дней Вепрь отойдет и меня заберет обратно. Ничего он меня не продал, а в разведку отправил. Он уже неделю Павла пасет и никак понять не может, что он за фрукт, – брякнула карманница, ойкнула и притихла.

– Может, тебе стоит прямо сейчас к нему вернуться, – сказал с угрозой Павел и спихнул Анку обратно на асфальт.

Секунду девчонка молчала, а потом запричитала, как кладбищенская плакальщица, умоляя не выдавать ее и не гнать. В голосе девочки звенел реальный страх. У Алешки от этих причитаний тоже зазвенело в ушах, а потом звон прекратился, и в мозгах стало как-то непривычно гулко, словно в зале ожидания вокзала.

– Не сбегала я ни из какого интерната. Я человека убила, – вдруг сказала она и не узнала собственного голоса.

Павел напрягся. Анка захлопнула рот, уселась рядом с ней. Помолчала минуту.

– Че-то тоскливо как-то. И водка меня не берет, – вздохнула она и зашуршала пакетиком.

Чиркнула спичка, запахло странно. Похожий запах исходил от молодых парней на вокзале, которые мечтали поехать на Селигер. Запах переместился к Павлу. Он сделал затяжку, выпустил облако сладковатого дыма и собрался передать мимо нее сигарету Анке, но Алешка перехватила его руку и тоже сделала глубокую затяжку, чтобы не отставать от коллектива. Закашлялась, но упрямо затянулась еще раз. Во рту появился горьковатый привкус, в голове запрыгали разноцветные зайцы. Алешка потрясла головой, зайцы запрыгали еще активнее.

Анка вырвала сигарету из ее рук и в очередной раз обругала по матери. Сигарету они докурили вдвоем с Павлом, передавая друг другу через нее. Алешка сидела, зажатая с двух сторон собратьями по несчастью, вдыхала ароматный дымок и уговаривала бешеных зайцев покинуть чужую территорию. Зайцы не слушались и бузили.

– Все очень плохо. Просто ужасно. Он ведь писателем великим был, – трагично сообщила она, решив не обращать на ушастых внимания. – Все случайно вышло. Я потерялась и мимо шла, а писатель сидел и курил в тапочках. Я его не заметила и уронила. А дома у него кот с радикулитом, но это к делу не относится. Писатель упал и утонул в Москве-реке. А я телефон потеряла. И спасти его не смогла. Потом меня мама нашла, домой привела и сказала, что мне все почудилось. А потом она сказала, что не почудилось и меня полиция ищет. Мы поссорились, и я решила сама идти в полицию, но мою маму убили из-за квартиры нотариус и агент. Я сделала вид, что убежала, потому что мама меня об этом попросила. А потом оделась в дедовские вещи, взяла Манюню, фотоальбом и пошла к бабушкиной подруге. Прихожу, а ее тоже убили. Я испугалась и убежала, но уже не понарошку, а на самом деле. Вернуться домой не могу, там ждут киллеры, чтобы сделать из меня овощ и завладеть квартирой. А полиция вся купленная у них в этом районе. Я сама слышала, когда под кроватью лежала. Полиция тоже меня ищет за убийство писателя. Одна надежда на фотоальбом.