Огненный плен - Вячеслав Денисов

Но ему было уже все равно.

К тому моменту, как петля ударила по его шее, кровь из отрубленных кистей рук залила всю землю перед крыльцом сельсовета…

Он умер от потери крови. Сквозь туман, заплывший в мои глаза, я пытался услышать слова, которые произнес бы старик перед смертью. Но не дождался. Сзади кто-то забился в истерике, называя старика Петровичем…

Штурмбаннфюрер направился ко мне, оттолкнул, отчего я едва не завалил стоящих рядом, и выстрелил рядом с моей головой.

Я оглох на левое ухо, а сзади кто-то упал.

Его тело толкнуло меня в ноги, и я рухнул в строю на колени. Мазурин, вцепившись в мою руку, стал поднимать меня, как кран…

На сколько я выпал из жизни? Секунд пять-шесть, не больше. Когда вернулся, ничего не изменилось. По-прежнему хотелось пить.

Слову «экзекуция» я не придавал раньше значения и воспринимал его как обиходное словечко из лексикона санитаров или учителей. «Устроить экзекуцию» — значит совершить обход с внутримышечными инъекциями или провести контрольную по алгебре. Не иначе. И теперь до меня наконец-то дошел истинный смысл этого слова. Серый пообещал закончить экзекуцию сразу, как только из строя выйдут все евреи.

Но перед этим, сняв и протерев от пыли очки, с достойной лучшего применения настойчивостью произнес:

— Из строя должны выйти все командиры Красной армии и коммунисты.

Я смотрел перед собой мертвым взглядом и слышал нервное дыхание Мазурина. Строй не шевелился.

И вдруг я почувствовал, как…

* * *

Вечером седьмого сентября сорокового года я закончил осмотр больных и вернулся к ординаторской. Просматривая на ходу карту очередного пациента, я вошел в свой кабинет, скинул халат и вымыл руки. Накинул куртку и вышел. Больница НКВД располагалась неподалеку от моего дома, можно было не торопиться и не думать о предстоящей сутолоке в трамвае. Я спустился по лестнице, миновал приемный покой и уже на улице вдруг остановился. Один машинальный взгляд в сторону приемного покоя оставил в голове какую-то информацию, которая показалась мне важной. Впрочем, показалась так мимолетно, что остановился я только на улице. Вернувшись, чем удивил дежурного сержанта, я прошел в покой.

Да, теперь понятно. Моя тяга к красивым женщинам, будь я чуть подурнее, уже давно привела бы к крупному скандалу или тюремному заключению. Человек, как правило, выбирает красивое там, где находится большую часть времени. А я почти все свое время находился в больнице. Медперсонал и пациенты, точнее — их жены и невесты, а также сестры и дочери, окажись я несдержан, получили бы беспредельную возможность мстить мне до скончания века. Но, поскольку я не участвую в любовных передрягах там, где работаю, то есть не клею красоту по первому импульсу, до сих пор все обходилось. Но в тот день я подустал, и защитное реле, отвечающее за принципы благоразумия одинокого мужчины, видимо, не сработало.

На лавочке перед кабинетом, где принимают и оказывают первую помощь поступившим, сидела ослепительная блондинка. Волосы, которые поначалу показались мне платиновыми, на самом деле оказались какими-то невероятно завораживающими блонди-беж. Стрижка под Джуди Гарленд из «Волшебника страны Оз»… господи, да не была ли это сама Джуди Гарленд?

Подойдя, я характерным для безумца взглядом уставился на нее в упор.

— Я не Джуди Гарленд, — посмотрев на меня красными от недавнего плача глазами, сказала она.

— И слава богу. А то я уже решил, что мне пора в отпуск. Но вы красивее Гарленд.

Она промолчала, и я поймал ее взгляд, направленный в дверь кабинета оказания срочной помощи.

— Кого вы привезли?

— Отца.

— Что с ним?

— Сердце.

— У всех сердце, — еще не выйдя из роли циничного спасителя, заметил я.

— У него оно больное, — терпеливо объяснила она.

— Когда доставили?

— Две минуты назад, — сказала она, ощущая необходимость разговаривать потому только, видать, что я служащий этой больницы.

Не раздумывая, я направился к кабинету и толкнул дверь рукой. Знаю — того рыцаря, что во мне, давно пора сжечь на костре, дабы он воду не мутил. Но вот пробивает час, трубит труба, и я, захлопывая забрало, сажусь на коня…

На моих глазах дежурный врач Евдокимов при помощи медсестры Литвинской укладывали в рот мертвенно-бледному больному таблетку нитроглицерина. Ее трудно спутать с другой. Мощность действующего вещества такая, что таблетка похожа на крошку от нее.

Когда человек в своей профессии достигает высокого уровня, его привычки становятся частью жизни. И часто он в компании себе подобных замечает то, на что другой человек не обратил бы внимания. Нигде — ни на кушетке рядом с больным, ни на столе, ни где-либо вообще в кабинете я не увидел только что использованного тонометра. Привычка продолжала работать. Сделав шаг вперед, я ударил по руке Евдокимова, и таблетка улетела под стеклянный шкаф, из которого появилась.

— Александр Евгеньевич!..

— Тонометр! — Скинув куртку, я рухнул на стул рядом с подающим едва видимые признаки жизни пациентом. — Кто такой?

— Из десятого отдела, с Лубянки, — по-сорочьи быстро прострекотала Литвинская. Они трахаются во время смены, я знаю. Но иногда нужно думать и о работе.

Через минуту, спустив воздух, я велел зарядить шприц с кофеином.

— У него давление — сорок на сорок. Одна таблетка нитроглицерина — и давление будет ноль на ноль. Что даст вам, несомненно, повод записать в справке, что больной скончался, несмотря на все предпринятые усилия.

— Александр Евгеньевич… — на Евдокимова страшно смотреть. — Он сейчас умрет.

— Из десятого отдела.

— Не губите, — попросила Литвинская. И как-то странно она попросила, так попросила, что я понял: если не скажешь — дам прямо здесь и сейчас, а этот идиот отвернется.

Поднимаясь и глядя, как в вену чекисту входит кофеин, как учащается пульс его (я продолжал держать его за запястье), я посоветовал:

— В истории болезни можете написать объективно: «Вопреки всем усилиям больной выжил».

— Александр Евгеньевич…

Хорошо, что иногда мне напоминают мое имя. Обычно меня зовут «доктором Касардиным».

Выйдя, я сказал в пространство над головой девушки: «Всего хорошего» — и, не глядя на нее, вышел из больницы. С кем бы мне не хотелось иметь дело такого характера, какой непременно бы имел место, задержись я и разговорись, так это с дочерью сотрудника НКВД из десятого отдела.

Об отпуске я вспомнил не случайно. Через два дня я улетал в Сочи. Первый отпуск на море с того злосчастного дня, когда старик со столбом едва не сломал мне хребет за внучку. И через два дня это случилось. Я встретил женщину…