Выбор оружия - Фридрих Незнанский

– Пусть скажет: «Историю делают архивариусы», – проговорил Смирнов в ответ на вопросительный взгляд Турецкого. – Без этой фразы Гармаш не отдаст документы.

– Пусть Денис не забудет сказать: «Историю делают архивариусы», – послушно повторил Турецкий в трубку. – Понятия не имею. Видимо, пароль. Без этой фразы он не получит документов. У меня все. Есть новости?

– Есть.

– Какие?

– Не телефонный разговор. Когда ты возвращаешься?

– Ближайшим рейсом.

– Тогда до встречи.

– С кем вы разговаривали? – спросил Смирнов, когда Турецкий положил трубку.

– С заместителем начальника МУРа.

– Вы считаете, в дело пора вводить такие силы?

– Может, да. Может, нет. Пока не знаю. Это мой старый друг… «Историю делают архивариусы». Что означает эта фраза?

– А разве это не так? Великие мира сего совершают подвиги или преступления. Но память о них хранят архивы… Эта фраза – форс-пароль, если вы знаете, что это такое.

Турецкий даже засмеялся.

– Я-то знаю. Из спецкурса. Условная фраза для чрезвычайных обстоятельств. А вы-то откуда знаете?

– Тоже из спецкурса. Только из другого. В войну я был начальником полковой контрразведки.

– Ничего себе! СМЕРШ?

– Да, тогда это называлось так.

– Но прямой путь оттуда – кадровая работа в госбезопасности.

– Так бы оно, наверное, и было. В сорок четвертом комиссовали после ранения. Считал, не повезло. А теперь понимаю: еще как повезло! Вылечился, закончил геологический. Искал алмазы в Мирном. А потом вот – Норильск… Извините, мне нужно прилечь.

– Последний вопрос. Честно сказать, я сейчас и малейшего представления не имею, как повернется это дело, но не исключено, что вам нужно будет повторить все, что вы мне рассказали, – следователю. Он составит протокол.

– Значит, этим следователем будете не вы?

– Нет. Я в этом деле могу участвовать только как свидетель. Если уголовное дело будет возбуждено Генпрокуратурой, к вам приедет другой следователь. Чтобы вы доверились ему и знали, что он от меня, он скажет вам ту же самую фразу – форс-пароль: «Историю делают архивариусы».

– Что ж, нужно так нужно.

– Огромное вам спасибо, Владимир Семенович.

Смирнов слабо улыбнулся.

– Это вам спасибо. Вы сняли с меня очень тяжелый груз. И взвалили его на себя. Не забывайте об этом.

В центральном агентстве Аэрофлота возле стеклянного окошечка кассы спрессовалась плотная толпа отпускников. Нечего было и думать о том, чтобы подступиться к этому окошечку. И почти конец рабочего дня. Турецкий двинулся к выходу в слабой надежде застать кого-нибудь из городского начальства и выпросить броню, но тут заметил еще одно окошечко, возле которого никого не было. Здесь продавали билеты в салон первого класса. В полтора раза дороже. Неслабо. Но у Турецкого не было выхода, да и не очень он заботился о том, чтобы сэкономить Дорофееву несколько сот тысяч рублей. Перебьется, не обеднеет. Он купил билет на вечерний рейс, заехал за сумкой в гостиницу и очень удачно успел на электричку, которая прибывала в норильский аэропорт Алыкель как раз к началу регистрации.

Но на этом все его удачи закончились. Еще пробегая от электрички к зданию аэровокзала под резкими порывами ледяного ветра, он заподозрил неладное, а когда ввалился в зал ожидания, понял, что предчувствия не обманули его: весь аэровокзал был битком набит стремящимся вырваться из Норильска людом – с баулами, чемоданами, детьми-школьниками и дошкольниками и даже грудными младенцами. Сидели где кто мог – на ступеньках лестницы, ведущей вверх, в буфет, на багажных стойках, на грузовых весах и просто на полу, слонялись по узким проходам между вещами, курили в тесном предбаннике, отделенном двойным тамбуром от залитой ярко-ледяным солнцем улицы.

– Норильск не принимает, – объяснили Турецкому пассажиры. – Боковой ветер. Московский борт в Хатанге сидит, а красноярский даже не вылетел.

– И сколько это может продлиться? – спросил он.

В ответ только засмеялись.

– Я однажды семь суток в Алыкеле сидел, – ответил какой-то бородач. – То, правда, в феврале было, в самые пурги. А сейчас чего – сутки от силы. Ну двое.

– Это, конечно, утешает, – заметил Турецкий. – А как еще можно отсюда выбраться?

– Ну даешь! Никак. Железной дороги-то нет, только до Дудинки.

– Почему? Можно, – нашелся знаток. – Из Дудинки теплоходом до Красноярска. А уж оттуда проще улететь.

– И сколько теплоход идет?

– Около шести суток.

«Кажется, я попался», – подумал Турецкий. Он послонялся по аэровокзалу, нашел будки телефонов-автоматов, но ни одна из них не имела выхода на межгород. Можно было позвонить только в Норильск, но звонить туда было незачем. Сунулся в почтовое отделение – хоть телеграммой предупредить Ирину и Дениса Грязнова о непредвиденной задержке, но и тут мимо: по случаю окончания рабочего дня ни почта, ни телеграф уже не работали.

Оставалось покориться судьбе.

Турецкий отыскал свободный пятачок на полу у стойки почтового отделения, пристроил на мраморные плиты сумку, предварительно вынув из нее, чтобы не помять, папку с документами, и уселся, поджав колени и привалившись спиной к дубовой обшивке стойки. Закрыл глаза. Лучше всего было бы, конечно, вздремнуть – быстрей время пройдет. Но какое там вздремнуть: вокруг стоял такой гомон, ходили туда-сюда, время от времени включались динамики внутренней трансляции, и противный женский голос сообщал об очередной двухчасовой задержке рейсов «в связи с неприбытием самолетов».

Только часа через полтора или даже больше Турецкому удалось привести себя в состояние тупой полудремы. В рассеянном сознании смутными обрывками возникали и исчезали встречи и разговоры минувшего дня, темной тенью маячил за ними этот чертов полковник из Минцветмета… Какие, впрочем, полковники могут быть в Министерстве цветной металлургии? А еще – за всеми этими сумрачными полутенями – синий «форд» Никитина на стоянке Внуковского аэропорта…

Погодин. Доверенный человек Никитина. Допустим, очень доверенный… Настолько, что я поручил ему слетать в Норильск и забрать документы… Документы ценой десять миллиардов долларов. Сам я лететь не могу – у меня американский паспорт… А я, Турецкий, доверил бы такое дело кому-нибудь из друзей? Славке Грязнову, например? Или Косте Меркулову? А Денису? Денису вряд ли – слишком молодой. А Погодин – немолодой…

«Выглядит моложе своих пятидесяти…» Это Дорофеев сказал о Никитине. А как эта, из горсуда, сказала о Погодине? «Лет сорока пяти… высокий… черные волосы, черные усы…» Почти ровесники эти двое. Возможно, друзья. Скорее всего – друзья. И очень близкие…