Отель сокровенных желаний - Антон Леонтьев

Кровать была заправлена, но простыня выбивалась из-под матраса. А она всегда заправляла кровать идеально, и сегодня, несмотря на суету и крики, тоже.

Антонина осторожно перевернула матрас — и остолбенела. Под ним, в пружинах кровати, посверкивая, лежала тиара!

Девушка быстро схватила ее; ощутив тяжесть красных камней, наверняка рубинов, она поняла, что кто-то подсунул сюда это дорогостоящее украшение, дабы свалить на нее вину за похищение драгоценностей у мадам Розальды.

Конечно, тиара была одной из многих, и вор был готов пожертвовать сотой частью добычи, дабы отвести от себя подозрения.

И отправить в Сибирь невинного человека, то есть ее!

Антонина, спрятав тиару под передник, быстро вышла из комнаты и едва не столкнулась с Лялько, который, увидев ее, отрывисто произнес:

— Сейчас у всех, проживающих в гостинице, будет произведен обыск. В том числе и у гостей, но, с учетом раннего часа, начнем со слуг. Не возражаете, Антонина Петровна, если начнем с вас?

— Не возражаю! — ответила старшая горничная, надеясь на то, что Лялько не заметит тиары, которую она прятала под передником.

Не заметил. Чувствуя, как у нее дрожат руки, Антонина размышляла, куда бы спрятать тиару. О том, чтобы и в этот раз поведать все Лялько, и речи быть не могло. Он не поверит, да и она бы на его месте не поверила…

Оказавшись на кухне, где, несмотря на все, готовился завтрак, Антонина, осмотревшись, зашла в кладовую, заметила большую банку с вареньем, осторожно, стараясь не повредить, сняла с нее пергаментную крышку, дрожащими пальцами погрузила в густое непрозрачное месиво тиару, и снова водрузила крышку. А банку переставила в самую глубь полки.

На выходе она наткнулась на Жерома, бывшего, судя по всему, не в настроении.

— Мадемуазель, чему обязан? — спросил он. — Почему все кричат? И почему хотят обыскивать мою кухню? Только через мой труп! И вообще, я брошу все и уеду в мой родной Париж!

Антонина, пробормотав извинения, проскользнула мимо него и подумала, что родным у их шеф-повара был, судя по всему, Неаполь.

До нее донеслись рыдания и крик, и Антонина увидела младшую горничную Фокину, которую двое дюжих полицейских куда-то тащили.

— Ничего я не знаю! Это все клевета! — стенала она, а подруга Фокиной, по всей видимости, уже бывшая, младшая горничная Севастьянова, внесла ясность в произошедшее:

— У нее в пружинах кровати нашли изумрудное ожерелье и аметистовую брошку! Господи, и кто бы подумал, что эта кулема — воровка драгоценностей?!

Говорила она это не столько с осуждением, сколько с восхищением.

Антонина же подумала о том, что на месте Фокиной могла бы оказаться и она сама. Более того, должна была оказаться она сама, потому как тот, кто похитил драгоценности Розальды, подложил малую часть ворованного не только несчастной горничной, извивавшейся сейчас в руках дюжих представителей закона, но и ей самой.

Заметив Лялько, Антонина подошла к нему и произнесла:

— Мне нужно поговорить с вами, Роман Романович! Немедленно. Без свидетелей!

К счастью, Лялько не стал задавать ненужных наводящих вопросов, а, дернув квадратной головой, ответил:

— Ну что же, Антонина Петровна, пройдемте!

Они прошли в комнату Антонины, которая после обыска представляла весьма унылое зрелище.

— Вот, значит, где вы живете, — произнес Лялько, отчего-то уставившись на пружины кровати и валявшийся рядом матрас.

Заметив его взгляд, Антонина чуть покраснела и заявила:

— Фокина невиновна! Прошу не терроризировать ее, а немедленно отпустить! Она натура нежная, с ней надо обращаться осторожно…

Старшая горничная все еще не приняла окончательного решения о том, говорить ли Лялько о подсунутой кем-то ей под матрас рубиновой тиаре, теперь надежно спрятанной в банке с вареньем. Что ж, она подвергала себя риску, но с другой стороны…

Но коллизия разрешилась самым неожиданным образом.

— Знаю! — произнес Лялько. — Хоть драгоценности у Фокиной и нашли, однако они были ей подложены. Не исключаю, что подложены фальшивые улики были и еще кому-то…

Он, словно чего-то ожидая, посмотрел на Антонину, и та решила сообщить сыщику о находке под своим матрасом, и теперь подбирала слова, но Лялько, неверно интерпретировав ее молчание, продолжил:

— Хотите знать, кто за этим скрывается и как все так быстро выяснили? У нас имеется свидетель, видевший, как некий постоялец «Петрополиса» покидал комнату Фокиной сегодня рано утром. Конечно, можно было подумать что-то крайне постыдное, но сама Фокина в это время была уже на ногах и не в своей комнате, что подтверждено иными многочисленными свидетелями. Спрашивается, что этот постоялец делал там?

— Ваш свидетель — наверняка Костяная Но… — Антонина запнулась. — Аглая Леонардовна?

Лялько снисходительно усмехнулся, но ничего не ответил.

— И вы ей верите? Она может любого оговорить! Кого она видела выходящим из комнаты Фокиной?

— Этого я вам не скажу, — произнес Роман Романович; тут в дверь комнаты постучали, и на пороге возник один из подчиненных Лялько.

— Ваше благородие, синьор Мори задержан при попытке сесть на варшавский поезд! — отрапортовал он. — И при нем находится саквояж с огромным количеством драгоценностей! А также ассигнации на сумму более ста тысяч рублей!

Лялько вздохнул и, посмотрев на Антонину, сказал:

— Вот вы и в курсе. Именно его наш свидетель видел выходящим из комнаты Фокиной… И из вашей, кстати, тоже!

— С учетом того, что наши комнаты расположены в разных коридорах, ваш свидетель должен обладать сверхъестественной способностью находиться одновременно и тут, и там! — заметила Антонина, подумав о том, что свидетель, не исключено, был знаком с системой потайных комнат и подземных ходов в «Петрополисе». И действительно мог практически одновременно находиться в двух местах.

— Удивлены, что грабитель импресарио? — спросил Лялько, и Антонина парировала:

— Ничуть! Мори — самый подходящий кандидат на роль мошенника. Изжил старого импресарио мадам, втерся к ней в доверие — а потом бежал, прихватив драгоценности и баснословный гонорар мадам за выступление в Петербурге. Хорош фрукт!

— Хорош, — подтвердил Лялько. — И нанял безработного актеришку, который в наряде Мефистофеля должен был появиться в толпе встречающих мадам. Я сразу же снесся с Варшавой — никакой камеристки там с «Адриатического экспресса» не ссаживали, а ту, которая сопровождает мадам, в самом деле взяли только в Варшаве, но до этого у мадам камеристки вообще не было. Все это выдумки Мори. Он все сам устроил и морочил нам голову про письма, которые сам же и подкладывал, в том числе и в «Петрополисе»! Все рассчитал! Ведь по нитке мне удалось установить, что это материал, использующийся преимущественно для пошива актерских одеяний, а потом, благодаря своим связям, вышел и на актеришку-Мефистофеля, который уже дает показания! Еду на допрос Мори! Прощайте!