Дело о бюловском звере - Юлия Нелидова

Тень поцокала языком, покачала головой. Явилась вторая, послышался старческий хрипловатый голос:

— Эк его угораздило-то. Вправить вправлю, а зашивает пускай Богомолов, везите его в земскую. У меня здесь дел по горло.

Больше ничего не услышал, видно, Иннокентий Петрович вправил-таки кость.

Очнулся в казенной карете, той самой, что два дня назад привезла его в Т-ск, к зданию управы. Рядом никого не было. На плечи Иноземцева был заботливо наброшен старый плед. Болело так, будто он не одну руку, а все кости переломал. Перед глазами плавали разноцветные круги. Он приподнял край пледа — покалеченная рука, аккуратно перевязанная, покоилась на ремне. Под бинтами нащупал небольшие дощечки. Эту временную повязку придется, понятно, сменить на пластинки. Дай бог, чтобы хоть пластинки оказались, на гипсовую перевязку нечего и надеяться в такой глуши.

Доктор Богомолов оказался таким же стариком, как его коллега из полицейского управления. Ни слова не сказав, быстро зашил рану, перевязал и проводил Иноземцева в пустую палату на три койки. Даже лечь помог.

— Могу сделать укол, — сказал участливо.

Иноземцев вздрогнул. Никаких уколов, никаких более экспериментов с инъекциями.

— Нет, лучше умру от боли.

— Тяжко, поди, терпеть-то.

— Знаю, — буркнул он и отвернулся.

Доктор вздохнул и поплелся к двери. На пороге остановился:

— В рубашке родился. Никто прежде не возвращался оттуда.

Промучился Иван Несторович полночи и уснул только к утру. Но едва под окнами загорланили петухи, кто-то не слишком деликатно стал трясти колено. Еще не открыв глаза, понял: за ним, в кутузку. За смерть пациента он заплатит свободой.

— Да зачем же вы его будите, Кирилл Маркович, — донесся голос Богомолова. — Всю ночь глаз не сомкнул, стонал так, что и я сна не знал. Только ведь уснул, а вы!

— Не мог знать, простите, не мог знать, — где-то рядом оправдывался Делин. — Но следствие не ждет. Сожалею.

Иноземцев открыл глаза.

— Вы за мной? — прошептал он. — Самому мне не подняться. Помогите.

— Да не беспокойтесь, Иван Несторович, лежите. Я поговорить приехал. Соберитесь с силами и изложите, что произошло в комнате покойного. До того, как вы… словом, сами знаете. — Делин взял табурет, сел у кровати. — Все по порядку. Не торопитесь. Рука сильно болит?

— Уже нет.

— Врете вы все! Одна попытка самоубийства за другой. Ладно, рассказывайте. Мне тоже есть чем вас порадовать.

— Порадовать? Вы что же, смеетесь?

— Смеяться после. Говорите же.

— Но мне нечего добавить, я вам все сказал. Генерал не выдержал гипноза и умер на руках у племянницы, Ульяны Владимировны.

— Именно у нее на руках?

— Да.

— Он что-нибудь говорил перед смертью?

— Не помню. Да, кажется.

— Что именно?

— Я не мог слышать. Я был в отчаянии.

— Попытайтесь вспомнить.

— Не помню, что-то пробубнил. Я расслышал одно слово: «слева». Верно, о сердце.

— А вот и нет, — заулыбался исправник. — Это он кое о чем другом изволил говорить.

Иноземцеву было не до смеха. Да и какая ему, в самом деле, разница, о чем там толковал покойный.

— А что делала в этот момент Ульяна Владимировна?

— Пыталась в чувство привести, — пробормотал он и отвернулся.

— Тоже, может быть, что-то говорила?

— Да. Все время твердила: «Где, где?»

— И вы не поняли, о чем она?

— Конечно, сударь, понял! — разозлился Иноземцев. — Она спрашивала, где болит. Дядюшка ей отвечал, что слева. Стало быть, сердце.

Делин покраснел, а потом зашелся таким хохотом, что Иноземцеву стало не по себе.

— Ну вы, Иван Несторович, и аналитик! Чудак, одним словом.

Иноземцев промолчал. По всему было видно, что в который раз выставил себя полным дураком. Оттого, может, и с кутузкой не спешат — определят к умалишенным. И в Петербург ведь не повезут, в Обуховскую, где Ларионов за него словечко замолвит. Упрячут где-нибудь неподалеку от Т-ска, и поминай как звали.

— Ладно. — Делин вытянул из кармана платок и принялся утирать слезы. — Расскажите теперь, как прошел сеанс.

Иван Несторович говорил терпеливо, долго, старался не упустить ни единой детали. Слушал Делин очень внимательно и с каждой минутой становился все серьезнее.

— Я полагал, он притворяется, — разоткровенничался Иноземцев напоследок. — Но все реакции были совершенно естественными. До сих пор перед глазами это искаженное от ужаса лицо. Признаться, я не ждал такого стремительного эффекта. Возможно, он человек легко внушаемый, и болезнь была внушена ему так же легко, как мой гипноз.

— Чем-нибудь поили, кололи, прежде чем начать?

— Да нет же! Не подумайте, что он был под действием лекарства. Гипноз дает положительный результат исключительно при безоговорочном доверии гипнотизеру, иначе может произойти непоправимое. Хотя в нашем случае как раз непоправимого избежать не удалось.

— Да-а, — протянул Делин. — Но ваш эксперимент, голубчик, действительно еще раз доказывает, что бывший генерал жил во власти инспираций. Что таить, не он один, весь уезд, вся губерния поверили выдумке.

— Но как? — разволновался Иноземцев.

— Да так. Ловко выдуманная и не менее ловко разыгранная легенда держала в страхе всю округу. Прямо Жеводанский зверь, — исправник усмехнулся в усы. — Только наш будет Бюловский. Для начала утешьтесь: генерал был отравлен, так что дело не в гипнозе. Иннокентий Петрович нашел след укола на плече. В крови обнаружены следы коньяка и еще весьма любопытного вещества. То же вещество отыскалось в богадельне — в лаборатории в жестяном сосуде. Акулина Ивановна сказала, ваших рук дело.

— Это луноверин. — Иноземцев был потрясен. — Но как, позвольте, он попал в кровь генерала? Да еще вместе с коньяком…

— А дальше еще любопытнее. — Исправник достал из кармана тряпицу, развернул, показал шприц со следами розовато-серого раствора.

— Это мой.

Вспомнил вдруг, как наполнил его и отложил, когда Ульянушка его пристыдила.

— Мы изъяли его у Ульяны Владимировны.

— Как?.. У Ульяны Владимировны?

— Увы, Иван Несторович. Пробудитесь, наконец. Девчонка отравила дядьку — вколола ему вещество перед тем, как вы вошли. Он ведь не чувствовал ничего. Нагнулась обнять и всадила незаметно иглу. А потом перед смертью выведала, где он спрятал африканские алмазы, и собралась бежать. Вы вчера утром исчезли. Я побывал в богадельне, на кладбище, вернулся в управу, вас не обнаружил и почуял неладное. Единственное место, где вас стоило искать, — усадьба. Видите, я не ошибся. Мы прибыли вовремя. Почти вовремя. Не знаю, кто склонил вас к такому странному поступку — броситься из окна башни. Ох, и прежалкий вы имели вид! Пришлось карету с вами отправить, чтобы, не дай господь, не окочурились там. Дознание шло всю ночь. Можете не сомневаться: гаденыши во всем признались.