Отпущение грехов - Марина Серова

Я поднялась с земли, ощущая в ногах предательскую леденящую дрожь, и, решительно отбросив бутылку, достала пистолет, сняла его с предохранителя и двинулась вперед.

Выглянув из-за угла, приметила серебристый джип «Лендровер» и вспомнила, что точно такой же видела сегодня днем у Волжского РОВД.

Значит, пожаловал Ольховик собственной персоной.

Прокравшись вдоль стены, я застыла возле неприметной двери, окрашенной в серый с темными ржавыми подпалинами цвет. Старая дверь.

Я наудачу ткнула в нее плечом, и, к моему удивлению, дверь открылась, тихо при этом скрипнув. За ней оказалось темно, тихо и тепло. Так, словно тут в самом деле была котельная.

И в тот же момент на мою голову рухнуло что-то неизмеримо тяжелое, в ушах взорвалось, и наползло глухое, тяжелое надсадное бормотание, а перед глазами гулко ухнула белая стена. И опустилась.

И тогда для меня все кончилось.

* * *

– Эх и разит от нее, Борисыч! За километр. Обжабилась, как синерылая.

– Синерылые джина не квохчут, – отозвался суровый голос. – А там во дворе «Гордонс» валяется.

– Кто валяется?

– Не кто, а что. Джин такой. Сколько тебе ни плати, болван, все равно водяру лакаешь. А она все правильно сделала. Умная девка, доперла, что к чему. Я таких баб еще не видел. Недаром с ней Мангуст рассекает.

Я открыла глаза. Прямо передо мной на простом стуле сидел Ольховик, и его красивое, породистое лицо было мрачно и угрюмо. Возле него стоял парень с автоматом Калашникова и второй – прекрасно знакомый мне белобрысый. Тот самый, которого сегодня ткнули носом в асфальт люди Павла Николаевича Чехова.

В комнате сильно пахло спиртом. Это даже я чувствовала, несмотря на то что была вполне определенно пьяна, да еще не до конца очухалась после того удара, которым меня так щедро попотчевали. Пахло уж что-то слишком сильно – ну явно не оттого, что я надышала.

– А-а-а, Женечка проснулась, – выговорил белобрысый своим неизменным издевательским тоном и поправил очки на переносице. – Что-то у нее с головкой… не иначе как стенку проломить хотела.

– Молчи, Ванька, – бесцеремонно оборвал его Ольховик. – Добрый вечер, Евгения Максимовна. Как ваше самочувствие? Вы уж извините, что мои дуболомы вас так, но, согласитесь, вы сами дали для того повод.

– Как вы меня выследили?

– Пить надо меньше, – презрительно сказал белобрысый Ванька.

– Вы влезли не в свое дело, Евгения Максимовна, – холодно сказал Ольховик. – Боюсь, что не смогу сохранить вам жизнь.

Это было сказано тоном, каким произносится, скажем, ресторанная фраза «к сожалению, все столики уже заказаны».

– Вот как? – произнесла я и не без труда приподнялась и огляделась.

Я лежала на деревянной скамейке в почти пустой и очень ярко освещенной комнате довольно значительных размеров. В углу была толстенная вентиляционная труба, рядом – круглая железная печка. Возле нее – здоровенный вентилятор, который работал так интенсивно, что по комнате постоянно циркулировал воздух, пропитанный парами спирта.

– Вы неправильно повели себя с самого начала, – продолжал Ольха. – Неправильно по той простой причине, что вам не стоило лезть в дела Докукина. Если хотите, то с него все это дело – большое дело! – и началось. Нет, не делайте больших глаз – он и представить себе не мог, что будет именно так, как все повернулось.

– А где он сейчас?

– А он в квадратной комнате. С профессором Клинским. Готовит товар.

– Простите?

– Варит «шайтана», – грубо ответил белобрысый и скривил рот.

– То есть как… синтезирует этот самый наркотик, которым тут пропитаны все окрестности?

– А она много знает, – сказал верзила с автоматом и выразительно осклабился, подняв дуло своего оружия на меня. – А, Ольха?

– Да погоди ты, – досадливо проговорил Ольховик. – Тебе бы лишь кого порешить, кретин. Вот что, Евгения Максимовна, – медленно, чеканя каждое слово, вымолвил он, обращаясь уже ко мне, – сейчас я дам вам телефон, и вы позвоните вашему другу господину Курилову, чтобы…

– Леонид Борисович, – спокойно перебила его я. – Вы что… считаете меня за окончательную идиотку? Я буду звонить Косте, чтобы подставить его в западню?

– Гы, – сказал верзила с автоматом и переглянулся с Иваном, – а она еще рассуждает.

– Она вообще дама такая… рассудительная, – отозвался тот. – Особенно это оценил Комар… валяется в больнице с переломанной ногой.

– Вы, кажется, меня не так поняли, Евгения Максимовна, – с нехорошим прищуром проговорил Ольховик. – Тут не рассматриваются отказы. А если вы полагаете, что мы удовлетворимся вашими велеречивыми разглагольствованиями об абсурдности моих предложений, так это совершенно напрасно. У меня есть парочка молодцов, которые растормошат и мертвого. Не говоря уж о том, что готова будет сделать ради них молодая, красивая и, главное, живая женщина.

– А, Зареченский филиал гестапо? – произнесла я, принимая вертикальное положение и садясь на лавке.

– Вот именно, – отозвался белобрысый. – И, что самое впечатляющее, и главный Ариец скоро прибудет.

И он засмеялся, очень довольный своей сомнительной шуткой.

Я взглянула на часы: около девяти вечера. Насколько могла судить, прошло около полутора часов с того момента, как я подъехала к зданию котельной.

– Значит, Курилова вам надо? – тихо, с усилием проговорила я, глядя на свирепые физиономии ольховиковских подручных и изображая мучительное раздумье на лице. – Ну хорошо… услуга за услугу. Я позвоню Курилову и скажу, что вам там надо, а вы… вы отведете меня к Докукину. Все-таки зря, что ли, я вас вела?!

– Куда-а ты, тропинка-а, меня привела-а-а… без милой принцессы-ы мне жизнь не мила-а-а… – неожиданно чистым и сильным голосом пропел белобрысый Ванька и вопросительно посмотрел на босса. Хорошие у мальчика вокальные данные, ничего не скажешь.

Ольховик посмотрел на меня в упор: вероятно, не ожидал, что я так быстро соглашусь. Но мой подавленный вид и особенно тоненькая струйка крови, стекавшая по моему лбу, которую я беспомощно трогала пальцем, быстро убедили его в том, что он несколько перехвалил достоинства Жени Охотниковой, в отдельных кругах известной под звучным именем Хамелеон.

Вероятно, он наводил обо мне справки и понял, что меня лучше переоценить, чем недооценить.

– Значит, к Докукину? – проговорил он. – Ну хорошо, Женя. Тем более, что я и сам собирался пойти посмотреть, как там проходит синтез.

– Значит, тут лаборатория… – пробормотала я.

– Вот именно. Только попрошу вас, Евгения Максимовна, без фокусов. Вот вам телефон, звоните.

– Разрешите, я позвоню только после того, как увижу Николая Николаевича.