Пять капель смерти - Антон Чиж

Ванзаров подает Курочкину руку и говорит:

— Вот за это огромная благодарность! Очень вовремя. Только мы с ротмистром сначала навестим родителей госпожи Рыжей, а потом вашими приятелями займемся. Надеюсь, из участка они никуда не денутся.

Ну, как его разберешь? Словно скачешь на необъезженном коне. Никогда не знаешь, что случится в следующую минуту. Служить с таким начальником, Николай, одно удовольствие.

Горестный рассказ Толоконкина Поликарпа Семеновича, купца 2-й гильдии, что держит лавку на Васильевском острове

Ох, господин чиновник, тяжко мне все это вспоминать, сердце прямо выпрыгивает. Что тут поделать, надо так надо. С чего бы начать? Даже не знаю. Стыдно признаться, что проморгали мы с матерью. Столько забот, все для Наденьки делали, обували-одевали, холили почем зря, а вот главное упустили. И ведь до последнего дня ни о чем не догадывались. Наденька-то веселая была, вечно смеялась, носилась по дому. Мать на нее сердится, а у меня на душе все поет: такая шустрая, птичка моя.

Теперь-то я понимаю, когда все началось. Где-то в начале декабря девятьсот четвертого года Надя моя вдруг за столом заявляет… Сидим в воскресенье, обедаем, как полагается. Так вот она и заявляет: надо все отжившие представления выбросить вон, религия — только помеха свободному уму, и нет в ней никакого проку. А вот если человек сам себе будет хозяин, будет распоряжаться своей волей и совестью, как ему вздумается, перед ним такие чудеса откроются, что никакой религии за ними не угнаться. Я осерчал: ты, говорю, крещеная, православная, в церковь с нами ходишь. Что же ты такие речи разводишь? А она мне: ничего вы, папенька, не понимаете, совсем от современности отстали. Скоро не будет никаких церквей и религий, а только свобода, радость и прочие удовольствия.

Я-то, конечно, решил, дурь молодая в ней бродит, не могла моя Наденька серьезно в это верить, нахваталась где-то глупостей, вот и повторяет чужие слова, смысла не понимая. И правда: после того разговора Наденька более ничего похожего не заявляла. Только изменилась: перепады настроения у нее стали слишком сильными. То мрачная ходит, злая, словно болит у нее, ничего не ест, даже глоток воды выпить отказывается, то вдруг пляшет, песни распевает. Спрашиваю у матери: что с дочкой? А она понять не может. Говорит: девичье, кровь бурлит. Я предупредил, чтобы с дочери глаз не спускала. Да где ей углядеть.

Наденька стала из дому отлучаться. Спрашиваю: где гостишь? Она отвечает: у подруг новых. Что делаете? Она: разговоры важные разговариваем, учителя слушаем, так много интересного рассказывает. Что за учитель, интересуюсь, порядочный ли человек? Она мне: такой расчудесный, что просто и не сыскать. Всю мудрость знает, и только у него и черпать. Вот и набралась этой мудрости. Как же зовут учителя такого расчудесного, где преподает? Говорит, нигде не преподает, ему это незачем, он и так все знает. А имя его ничего не скажет, самое обычное имя. Так ведь и не сказала.

В тот вечер я прямо как чувствовал. Не хотел ее отпускать. Она в слезы. Говорит: не могу не идти, подруги обидятся. Спрашиваю: что за дело такое? Важное, говорит. Ну какие у барышень важные дела, шутки одни. А учитель ваш будет? — спрашиваю. Она говорит: может, будет, а может, и нет, он никогда заранее не говорит. Ушла в восьмом часу, обещала домой вернуться не позже десяти. Денег ей дал, чтобы на извозчика не жалела. Обещала быть вовремя.

Сели с матерью ждать. Сморило меня, проснулся, а на часах полночь. Наденьки нет. И что делать? Куда бежать? Даже ведь адреса не сказала. Ночь не спал. А уж поутру господин пристав пришел… Вот такая история. Знать бы этого учителя, я бы из него своими руками вытряс, что он с Наденькой сделал. И подружки хороши. Наденька же только с виду взрослая барышня, а мозги детские. Сгубили они мою Наденьку…

И вот еще. Потом, когда вещи разбирать ее стали, мать нашла Наденькин крестик нательный. Она его сняла, прежде чем в тот вечер из дома уехать. Никогда с ним не расставалась. И кто ее этому надоумил? Ох, что творится, господин чиновник.

Показания артельщика Ярцева Василия

Проторчали сутки в кутузке, весь хмель и сошел, как не бывало. Стали кумекать, что дальше будет. Макар настрого приказал, чтоб держались одного: знать ничего не знаем, и все тут. Ничьих вещей не брали, и денег тоже. А пили на свои, честно заработанные. Ладно. На другой день забирают из камеры, выстроили для допроса вдоль стены. Личности наши установили. А чего их устанавливать, скрываться не намерены: вологодские крестьяне, приехали в столицу артелить на рубке льда. Документы выправлены как полагается.

Мы пообвыклись в полиции: много ли мужику надо, везде себе местечко найдет. Вроде как и страх прошел. Ну ткнули Кольку в живот, ну Петьке затрещину отвесили, ну пристав на нас глотку драл, невелика печаль. Мы и не такое терпели. Русскому мужику к палке не привыкать. Все бы ничего, да вот появился господин непонятный. Сам в гражданском, а в участке перед ним все навытяжку держатся. И другой — низкий да тонкий, словно оглобля. Переглянулись с мужиками: кто такие?

Этот, что покрупнее, ходит мимо нас, аки волк голодный рыщет. А чего рыщет — невдомек. Тихий, молчаливый, кажется, так и жжет взглядом. От такого жди беды. Уж больно взгляд у него пронырливый. Прямо как есть — Матерый. Боязно что-то стало. Чую, как бы в беду нас не утянул. Да и Макару он не больно глянулся, только за ним примечает. Другой с виду хоть и строгий, словно из офицеров, меня не больно испугал. Сразу видно: постращает, да и только. Одним словом — Свисток.

Макар нам знаками показывает: не робей, робяты, прорвемся, держись за одно, и ничего с нами не сделают. Стоим, значит, держимся. Тут как раз на столе все наша добыча разложена: пальтишко, костюмчик, часы с цепочкой, что спустить не успели, да деньжат кучка.

Матерый вокруг стола походил, все осмотрел, денежку в руках подержал, в костюмчике порылся, пальтишко взял и что-то Свистку показывает на подкладке. Тот лицо сделал суровым, дальше некуда.

Оставил Матерый вещички и к нам повернулся:

— Ну, ребятки, прощайте. Сыску тут делать нечего. Пусть вами Охранное отделение занимается.

Макар наш забеспокоился и говорит:

— Прощенья просим, господин хороший, за что такое обращение? Что мы сделали?

Этот к Макару шагнул и в глаза уставился, как буравчиком ковырнул.

— Разве не знаешь? — говорит.

Макар ему:

— Не ведаем, за что повязали… — И голос нарочно плаксивый. — Артельщики мы, народ смирный, своим трудом живем…

А он:

— В казематах Петропавловки узнаешь. Там такие мастера языки развязывать, вмиг заговоришь. Это тебе не сыскная полиция. Там Охранное отделение, занимаются государственными преступниками.

Вижу, Макар наш струхнул по-настоящему, это не нас чихвостить.

— Да что же это! — говорит. — Артельщики мы, трудимся, спины не разгибая, за что мучите!

Тот ему прямо в глаза:

— Невинная овечка? А государственного человека — посла иностранной державы — сгубили, в прорубь кинули? Так что ты, брат, теперь политический. С тебя и спрос особый. Прощай.