Танец семи вуалей - Наталья Солнцева

«Зачем только я уступил мольбам жены и явился сюда? – сокрушался граф, тем не менее любезно кивая головой и отвечая на приветствия. – Мне здесь не место, так же, как и Эмме, которая обязана разделять с мужем его участь…»

Он с негодованием покосился на ее платье, стоившее кучу денег, на ее безвкусное сверкающее колье и прическу из рыжих кудряшек. Последние крохи от ее приданого приходится тратить на наряды и дурацкие шляпки. Бедняжка даже не подозревает, что осталась нищей. Выкупленное имение приносит убытки и скоро пойдет с молотка. Взятый по совету тестя кредит отдавать нечем. А Эмма желает соперничать с женами банкиров и коммерсантов. Оленин с отвращением вспомнил, как называл ее в постели «пухленьким ангелочком», и содрогнулся.

– Саша, взгляни вон туда… – прошептала Эмма по-французски, надавливая на его локоть. – Это Ида! Наследница сахарных миллионов…

Оленин с холодной улыбкой повернулся к входу в бальную залу, куда невольно устремились взгляды всех присутствующих. По надушенной, шелестящей шелками толпе прокатился вздох восхищения. Гости невольно расступились, пропуская высокую худую женщину в пене бирюзового атласа и кружев. За ней волочился по паркету длиннющий шлейф. В волосах колыхалось страусово перо. На груди, в ушах и на запястьях переливались синие камни.

«Неужто сапфиры?» – подумал Оленин, примериваясь, какую баснословную цену можно выручить за такое ожерелье, браслеты и серьги.

Необычная внешность дамы опрокидывала все его представления о женской красоте. Уже не цена камней, а сам облик Иды Рубинштейн приковал к себе его внимание. Ее угловатые движения были исполнены какой-то дикой грации. Острые плечи, выпирающие ключицы, гордо посаженная голова и повадки царицы, ослепительной в своем величии.

Все светские красавицы вмиг безнадежно померкли перед Идой. Она затмила собой праздник, как наползающая тень затмевает солнце. Ее белое мраморное лицо источало высокомерие, а большой красный рот словно алкал крови. Она была безобразна и… нечеловечески прекрасна, дивно хороша в своей гордыне, непомерной худобе и мраморной бледности. Вычурное одеяние подчеркивало ее удлиненные, словно вытянутые формы, тонкую талию и сухие бедра.

Ида помахала тетке рукой, унизанной перстнями, – совершенно особенным жестом, – и присоединилась к ее компании.

Прошло некоторое время, прежде чем наваждение, вызванное ее появлением, схлынуло и присутствующие смогли опомниться и вернуться к сплетням и пересудам.

– Она только-только приехала из Парижа… – перешептывались в толпе. – Говорят, там она изучала актерское мастерство…

– Что вы? Я слышал другое…

– Она лежала в клинике для душевнобольных…

– Профессор Левинсон, дальний родственник Рубинштейнов…

– Как? Знаменитый психиатр?..

– Он-то и упек Иду в лечебницу…

– Еще бы! Миллионерша на сценических подмостках…

– Не может быть…

– Это скандал!

– Позор для ортодоксальной еврейской семьи…

– Мадам Горовиц не выдержала такого надругательства над любимой племянницей…

– Иду выпустили из психушки по ходатайству петербургской родни…

Девушки в кружевных наколках разносили гостям шампанское. Эмма едва пригубила, зато ее муж осушил несколько бокалов. Его сердце билось тревожными толчками, в груди разлился жар. Он напряженно прислушивался, о чем говорят окружающие, ловил каждое слово, касающееся Иды.

Тепло от натопленных печей и разгоряченной публики мешалось с запахом хризантем, которые повсюду стояли в вазах. Воздух загустел, от него кружилась голова.

– Мне душно, – пожаловалась Оленину жена. – Давай выйдем…

– Куда?

– На балкон.

– На балконе холодно. Тебе не стоит так затягивать корсет, дорогая…

Он оставил Эмму на попечение двух молоденьких горничных и отправился в курительную. Там разговор продолжал крутиться около Иды Рубинштейн.

– Выйдя из психушки, она не нашла ничего лучшего, как выйти замуж за сына тетушки…

– Правильно сделала. Владимир Горовиц – отличная партия. Главное – у родственников не было повода возражать…

– Свекровь имела виды на капиталы невестки?

– Ни в коем случае. У нее своих девать некуда…

– Говорят, молодые не прожили вместе и месяца…

– Это была сделка. Фиктивный брак…

– Владимир, вероятно, получил отступного…

– Полагаю, он по-дружески помог Иде освободиться от опеки семьи…

– После развода они сохранили теплые отношения…

– Так или иначе, теперь Ида богата и независима!..

– Она может жить в свое удовольствие…

– Ида умеет себя подать… она обворожила самого Станиславского…

– Говорят, он пригласил ее в труппу Художественного театра…

– Зачем Иде карьера актрисы при ее-то деньжищах?..

– Вообразите, она отказала Станиславскому…

Кто-то похлопал Оленина по плечу, и тот вздрогнул от неожиданности.

– Приветствую, Александр, дружище! Какими судьбами?

Это был приятель Оленина, боевой офицер Самойлович, с которым они сыграли не одну партию в карты и опустошили не одну бутылку вина.

Самойлович воевал, был ранен под Мукденом[11], долго лечился и вышел в отставку. Друзья давно не виделись.

– Где ты пропадал?

– Ездил на воды, – ответил Самойлович, выпуская колечко дыма. – Поправлял здоровье. Рана в плече дает о себе знать. Боли страшные, спать не могу. А ты женился, братец, поздравляю! Жена твоя прелестна. Сущий ангел. Ты счастлив с нею?

– Прекрати, – разозлился Оленин. – Сам-то не торопишься надеть семейный хомут на шею.

– Это не для меня, – криво улыбнулся Самойлович. – Я рубака, бретер и фат. Жена сбежит от меня на следующий же день. Я погублю ее. Зачем брать лишний грех на душу? Признаюсь честно, что содержать семью мне не по карману. Маменька все наши средства промотала, а на офицерскую пенсию не разгуляешься.

– Чем же ты живешь?

– Мне везет в игре, Оленин. Ты мог в этом убедиться.

Граф печально кивнул. С Самойловичем по крупному ставить нельзя – облапошит. Плутует, но ловко. Не подкопаешься.