Костюм Арлекина - Леонид Абрамович Юзефович

Боев растерянно посмотрел на Певцова.

Еще днем жандармский офицер, обходивший слесарни с найденным в скважине входной двери ключом, доложил, что один слесарь признал свое изделие и вспомнил заказчика — им оказался сам князь фон Аренсберг, но Певцов об этом говорить не стал. Он поспешил объяснить про восковой слепок, а Боев согласился:

— Так…

Иван Дмитриевич продолжил допрос. Он спрашивал, Певцов отвечал, Боев прилежно повторял его ответы. В конце концов, как Иван Дмитриевич и предполагал, Хотек что-то заподозрил.

— Кого допрашивают, ротмистр? Вас или его? — рассердился он. — Я попрошу вас выйти в коридор.

— Ваше сиятельство, имеете ли вы право мне приказывать? — почтительно спросил Певцов.

— Граф, — сказал Хотек, оборачиваясь к Шувалову, — прикажите ему выйти вон.

— Выйдите, — процедил Шувалов.

Певцов, хорохорясь, вышел, и только тогда Иван Дмитриевич задал свой главный вопрос:

— В какое место вы поразили князя?

Хотек сидел спиной к двери, которую Певцов закрыл неплотно, чтобы подсматривать в щелочку и подсказывать хотя бы на пальцах. Он схватил себя за горло, но в коридоре было темно, и Боев неправильно истолковал этот жест, ответив:

— Я заколол его в грудь… Кинжалом.

Лицо Хотека потемнело, бело-розовые чешуйки пудры обозначились на лбу и на щеках. Вот-вот закричит, брызгая слюной, затопает ногами, шарахнет вбежавшего Певцова тростью по голове. Но нет! С кроткой улыбкой всепонимания он шагнул к Рукавишникову, похлопал его по плечу:

— Опусти саблю, дурак.

— Не опускай! — быстро проговорил Боев. — Я убил! Я, Керим-бек… Аллахом клянусь!

— А на Евангелии присягнешь? — спросил Хотек. — Крест поцелуешь? — И опять, перехватив трость, угрожающе приподнял кончик.

Но и Шувалов, надо отдать ему должное, нашелся быстро. С криком и выпучиванием глаз пообещав Певцову посадить его под арест, разжаловать в рядовые за этот обман, он взял Хотека под руку: глубочайшие извинения, для самого полнейшая неожиданность…

Холодно отстранившись, тот кивнул Ивану Дмитриевичу:

— Весьма вам признателен.

— И я! — с готовностью поддержал его Шувалов. — От всей души благодарю за службу. — Он дружески приобнял Ивана Дмитриевича, подводя его к выходу. — Спокойной ночи, господин Путилин! Вы честно ее заслужили.

Церемонное рукопожатие, ненавидящие глаза Шувалова. Шепот:

— Сенной рынок!

И еще один такой же испепеляющий, изничтожающий взгляд — Боева, устремленный не на Хотека и не на Певцова с Шуваловым, а на него, Ивана Дмитриевича.

Дверь захлопнулась, он остался в коридоре.

Из гостиной долетал скрипучий голос Хотека:

— Извините, граф, но я все более убеждаюсь, что вы и ваши люди причастны к убийству Людвига. Что за жалкая комедия с этим Керим-беком? Понимаете, кого вы хотели обмануть в моем лице? Я, однако, не злопамятен и готов сохранить все происшедшее в секрете. Вот мои условия. Первое: «Славянский комитет» должен быть распущен, его руководители высланы из Москвы и Петербурга в трехдневный срок. Второе: почетный эскорт из роты Преображенского полка будет сопровождать гроб с телом Людвига до самой Вены. Третье…

Иван Дмитриевич слушал холодея. Может быть, Хотек нарочно предъявляет заведомо невыполнимые требования, чтобы иметь повод для разрыва дипломатических отношений?

Задавая Боеву тот, последний вопрос, Иван Дмитриевич не надеялся обмануть Шувалова и сам не обманывался, знал, что его ждет. Да, Сенной рынок. И был готов. Если так, будет гонять пьяниц, разнимать драчунов, следить, чтобы холодными ночами не жгли костры в неположенных местах и не курили бы где попало трубок, — словом, займется простым и честным делом, без которого не обойтись великому городу. Здесь будет его схима, его пустыня. Его маленькая нива в самом центре Санкт-Петербурга — огород отшельника. Ни страха, ни орденов. Чистая совесть, семейные радости. Он хотел всего лишь спасти этого болгарина, а вышло черт-те что.

В угрюмом строю преображенцев, под градом яблочных огрызков идущих по улицам Вены за гробом князя, Иван Дмитриевич представил знакомого поручика. Вот вылетело из толпы тухлое яйцо, разбилось об орден на его груди. Бледнея, он выхватывает саблю, командует своим молодцам: «Зa мной, ребята!» И что дальше?

Может быть, тот волк, месяц назад бежавший по ночной столице, это знамение? Потому он так спокойно и трусил по Невскому проспекту, что на самом-то деле никакого проспекта в этом месте уже не было. Город лежал в руинах, разрушенный вражеской артиллерией, пустынный, как в ночь холеры. Так же выглядели Вена, Москва и Прага. Волк ничего не боялся, ибо некому было его шугануть. Он охотился на кошек и одичавших мопсов. Его промысловая делянка простиралась от здания Городской Думы, где разорван был в клочья рыжий пудель Чука, и до Николаевского вокзала. Границы обозначены струйками мочи. Волки поделили между собой весь Петербург, и кое-где новое административное деление совпадало с прежними рубежами полицейских частей.

Само собой, не так-то просто начинаются войны между великими державами. Видения были невсамделишными, почти смешными, но от них осталось тоскливое ощущение двойственности бытия: его, Ивана Дмитриевича, можно вышвырнуть за дверь, как кутенка, и в то же время от него, оказывается, зависят судьбы Европы.

Слушая, как Шувалов сбивчиво объясняет Хотеку, что это невозможно, немыслимо, Иван Дмитриевич опять размотал нить своих рассуждений. Ясное дело, князя убил кто-то из близких ему людей, а связали его, чтобы выпытать, где ключ от сундука. Тот, с кольцом-змейкой. Тем не менее князь им этого не сказал, потому что видел перед собой своего человека и до самого конца не верил, что свой может убить.

— Пятое, — непреклонно отметая все возражения, диктовал свои условия Хотек (третье и четвертое Иван Дмитриевич прослушал). — Расследование этого дела я требую поручить австрийской тайной полиции…

От волнения прошиб насморк, но Иван Дмитриевич боялся громко сморкаться, чтобы не обнаружили и не выставили на улицу. Он тихонечко дул носом в платок, как кухаркин сын, приглашенный на елку к господским детям. В коридорном оконце виднелась луна, то и дело пропадающая за низкими рваными тучами. Погода испортилась, дул ветер. Иван Дмитриевич пожалел, что не послушал жену и не захватил с собой зонт. То-то она сейчас переживает!

Заскрипела дверь. Он прижался к стене, полоса света вытекла из гостиной, но его не задела. Вышел Боев и уныло побрел в сторону вестибюля. Иван Дмитриевич не стал его окликать.

За неделю перед тем были с женой в театре, на русской опере «Наполеон III под Седаном».

Заиграла музыка, раздвинулся занавес. Император, простившись со своей Андромахой, поехал на войну, потом действие перенеслось в прусский лагерь. Немцы выкатили на сцену громадную пушку, причем зарядили ее не чугунным ядром, а отлитым из чистого золота, и хором стали взывать к небесам, чтобы ядро это, пущенное наугад, с Божьей помощью нашло бы и сразило императора французов.