Пристрастие к смерти - Филлис Дороти Джеймс

— Леди Урсула… Как там она сказала? Напомните-ка мне, Кейт.

— Она сказала: «После первой смерти других уже не существует». Прозвучало как цитата.

— Это и есть цитата, — подтвердил он без дальнейших уточнений. — Ее старший сын был убит в Северной Ирландии. Вам нравится эта комната?

— Если бы мне захотелось почитать в тишине, я бы предпочла Кенсингтонскую публичную библиотеку. Эта комната предназначена скорее для того, чтобы производить эффект, чем для практического использования, вам не кажется? Странная идея — совместить библиотеку со столовой. Но думаю, по-своему комната великолепна. Не слишком уютна, правда. Интересно, кого-нибудь когда-нибудь убивали из-за дома?

Для Кейт это была длинная речь.

— Не могу припомнить такого дела. Но это был бы более рациональный мотив, чем убийство из-за человека: меньше риск разочароваться впоследствии.

— И меньше шансов испытать предательство, сэр.

В дверях возникла мисс Мэтлок.

— Леди Урсула готова принять вас, — произнесла она официально-холодно. — Ее гостиная — на пятом этаже, но у нас есть лифт. Прошу следовать за мной.

Их можно было бы принять за супругов — соискателей на незначительные должности в домашнем хозяйстве, едва ли имеющих шанс их получить. Лифт представлял собой изящную позолоченную птичью клетку, которая в гнетущей тишине медленно вознесла их на верхний этаж. Когда клетка, дернувшись напоследок, остановилась, они очутились в узком коридоре, пол которого был покрыт ковром.

Мисс Мэтлок открыла дверь прямо напротив лифта, доложила:

— Коммандер Дэлглиш и мисс Мискин прибыли, леди Урсула, — и, не дожидаясь, пока те войдут, удалилась.

Только теперь, войдя в гостиную леди Урсулы, Дэлглиш впервые ощутил, что находится в частном доме, потому что это была комната, которую хозяйка обустроила специально для себя. В двух окнах, высоких, идеально пропорциональных, разделенных рамами на двенадцать секций каждое, виднелось лишь небо в изящном обрамлении кружевного плетения верхних древесных веток, так что узкая длинная комната была полна света. Леди Урсула сидела, выпрямившись, справа от камина, спиной к окну.

К креслу была прислонена эбеновая трость с золотым набалдашником. Леди Урсула не встала, но протянула Дэлглишу руку, когда Кейт представила его. Ее рукопожатие оказалось на удивление крепким, но ощущение было таким, будто он на миг сжал в ладони собранные в сухой замшевый мешочек разрозненные кости. На Кейт хозяйка, коротко кивнув, бросила лишь беглый взгляд, который можно было истолковать как знак благодарности или одобрения, и сказала:

— Пожалуйста, садитесь. Если инспектор Мискин собирается делать записи, ей, наверное, будет удобнее устроиться у окна. А вы, коммандер, если не возражаете, садитесь напротив меня.

Ее манера речи была именно такой, какой ожидал Дэлглиш: с легким оттенком аристократической надменности, в которой говорящий зачастую даже не отдает себе отчета. Сейчас эта манера казалась несколько искусственной, словно леди Урсула старалась ничем не выдать дрожь ни в голосе, ни в мышцах и, собрав все силы, придать голосу строго рассчитанные каденции. Тем не менее это был очень красивый голос. Глядя на леди Урсулу, сидевшую напротив с безупречно прямой спиной, Дэлглиш, однако, отметил, что кресло ее было инвалидным: в подлокотнике виднелась кнопка, позволявшая поднимать сиденье, когда хозяйке требовалась помощь, чтобы встать. Это современное функциональное приспособление вносило дисгармонию в общий вид комнаты, вся остальная мебель которой принадлежала восемнадцатому веку: два кресла с вышитыми сиденьями, пембрукский стол и бюро, являвшие собой прекрасные образцы мебели той эпохи, — все было стратегически расставлено так, чтобы в случае необходимости служить цепочкой опор на болезненном пути хозяйки к двери и в то же время производить впечатление антикварного магазина, якобы небрежно набитого сокровищами. Это была комната старой женщины, и, помимо запаха воска и легкого летнего аромата сухих цветочных лепестков, наполнявших вазу на пембрукском столе, чувствительный нос Дэлглиша уловил едва заметный кисловатый дух старости. Их глаза встретились и задержались друг на друге. Ее были до сих пор прекрасны — огромные, красиво посаженные, обрамленные густыми ресницами. Некогда именно в них наверняка сосредоточивалась главная притягательная сила ее красоты, и, хотя теперь они запали и потускнели, в них по-прежнему светился незаурядный ум. Вся кожа от высоких выступающих скул до подбородка была изборождена глубокими морщинами. Словно кто-то натянул ладонями сухую тонкую кожу так, что под ней зловеще угадывались очертания черепа. Плотно прилегающие к голове непропорционально большие уши казались чужеродными наростами. В молодости она, наверное, прикрывала их волосами. Сейчас волосы были зачесаны назад и собраны в высокий тугой валик, что делало ее лишенное всякого макияжа лицо голым, — лицо человека, готового к действию. На ней были черные брюки и блуза из тонкой серой шерсти с длинными рукавами, подпоясанная ремешком и застегнутая под самое горло. Ноги, обутые в широкие черные туфли с перепонками, в своей неподвижности казались приклеенными к ковру. На столике справа от кресла лежала книга в бумажной обложке. Дэлглиш заметил, что это была «Обязательная литература» Филиппа Ларкина.

Леди Урсула накрыла книгу рукой и сказала:

— Мистер Ларкин пишет: «Не подлежит сомнению, что идея стихотворения и какой-то его фрагмент или хотя бы строка приходят к автору одновременно». Вы с этим согласны, коммандер?

— Да, леди Урсула, согласен, пожалуй. Стихотворение начинается с поэзии, а не с идеи.

Он ничем не выдал своего удивления ее вопросом, потому что знал: шок, горе, травма по-разному воздействуют на людей, так что если такое странное начало облегчало ей дальнейший разговор, ему нетрудно скрыть свое нетерпение.

— Быть поэтом и библиотекарем если и необычно, то не так уж удивительно, но быть поэтом и полицейским представляется мне явлением эксцентричным, почти извращением.

— Вы считаете, что поэзия враждебна разоблачению или разоблачение — поэзии? — поинтересовался Дэлглиш.

— О, разумеется, последнее. Что, если муза настигнет… нет, это неверное слово, — если муза посетит вас в разгар расследования? Хотя, насколько я помню, коммандер, ваша муза в последние годы стала вас избегать, — заметила она и добавила с легкой иронией: — К нашему величайшему сожалению.

— Такого пока еще не случалось, — ответил он. — Вероятно, человеческий ум устроен так, что может одновременно осваивать лишь один опыт.

— А поэзия, конечно, весьма напряженный опыт?

— Один из самых напряженных.

Внезапно она ему улыбнулась, и улыбка озарила ее лицо почти интимной доверительностью, словно они были давними спарринг-партнерами.

— Вы должны меня извинить. Подвергаться допросу следователя — дело для меня новое. Если существует уместная в таких случаях форма диалога, то я ее еще не нашла. В любом случае благодарю, что не стали обременять меня выражением сочувствия. На своем веку мне довелось получать слишком много официальных соболезнований. Они всегда казались мне либо нескромными, либо неискренними.