Жиган - Евгений Сухов

Ближе к утру из подвала вывели первых пятнадцать человек из числа профессуры и инженеров. Через несколько минут раздались выстрелы. Женщины, оставшиеся в подвале, заплакали.

Пришли за второй партией на расстрел.

– Матросня, выходи! – скомандовал лупоглазый чекист с револьвером на изготовку.

– Э-эх, я-аблочко-о, куда ты ко-отишься, в Губчека попадешь – не воро-отишься… – с надрывом запел кто-то из матросов в драном тельнике.

– Замолчать! – прикрикнул на него чекист.

– Да пошел ты!.. – огрызнулся матрос.

– Не-е, это сейчас ты у меня пойдешь, щас лично тебя шлепну!

Матросов увели. Через пару минут раздался выстрел – это, верно, выполнил свое обещание лупоглазый чекист. Потом раздался залп…

– Выходи следующие!

– Прости, брат, что втянул тебя, – прошептал Юрий, когда их выводили из подвала.

– И ты меня прости, – ответил Иван. – За все!

Прошли небольшой перелесок и вышли на круглую поляну, окруженную цепью солдат с винтовками. На краю поляны в песчаном месте недалеко от изгиба речки Лубьи была вырыта огромная яма, из которой доносились стоны раненых.

– Помогите, помогите, ради бога! – услышал Иван хриплый голос. – Помогите…

– Да угомоните вы его! – приказал небольшого роста чернявый сухонький человек, бывший здесь, видимо, старшим.

Лупоглазый чекист быстро подбежал к яме и прицелился. Хлопнул выстрел, и голос стих.

– Сволочи! – громко произнес Иван.

Их подвели к краю ямы. Ольга схватила Ивана за руку и прошептала:

– Не бойся, Ванюша, скоро все пройдет…

Иван невольно сглотнул подступивший к горлу ком, даже здесь, у края ямы, Ольга оставалась для него старшей сестрой. К нему повернулся Юрий. Посмотрел виновато и прощально.

– Ничего, брат, ничего… – кивнул ему Иван.

Шеренга солдат вскинули ружья.

– Пли! – скомандовал лупоглазый.

– Ох! – простонала Ольга, увлекая за собой Ивана. Они так и легли рядком, держась за руки.

Лупоглазый чекист подошел к яме, стал высматривать раненых. Иван прикрыл глаза, стараясь не дышать. Его ранили в руку: пуля задела мягкие ткани и вышла наружу. На фронте о таком говорили: «Слегка царапнуло».

Раздался выстрел. Потом еще один. Это лупоглазый чекист добивал раненых. Потом все затихло…

– Давай последних! – послышалась команда.

Привели последнюю партию арестованных. Поставили у ямы, более чем наполовину заполненной расстрелянными людьми. С последними, как показалось Ивану, почему-то замешкались.

– Поэт Гумилев, выйти из строя! – выкрикнул чернявый.

Иван чуть приоткрыл веки. Гумилев вышел и закурил папиросу.

– Отойдите в сторону! – приказал ему чекист.

– А они? – обернулся в сторону шеренги Гумилев.

– Отойдите, не валяйте дурака! – раздраженно прикрикнул тот на него.

Какое-то время стояла тишина. А потом Иван услышал голос Гумилева, вернувшегося на свое место в шеренге:

– Здесь нет поэта Гумилева. Здесь есть офицер Гумилев.

– Ну, как знаете, ваше благородие!

После залпа прямо на Ивана упала женщина. В ее широко раскрытых глазах застыл ужас. Изо рта текла струйка крови, капающая Ивану на щеку и шею.

Потом все было как в тумане: кусок неба, исчезнувший после того, как яму закопали, холодеющие пальцы Ольги, вцепившиеся в его ладонь, чужая кровь на щеке и шее.

Он лежал, пока дышалось. Лежал, когда стало недоставать воздуха. Дал себе еще час, считая в уме секунды и минуты, после чего высвободил свою ладонь из застывших пальцев Ольги, немного сдвинул с себя труп женщины, насколько это оказалось возможным, и стал раскапываться…

Трудно сказать, сколько времени у него на это ушло, но вот наконец он почувствовал струю свежего воздуха, от которого закружилась голова, а далее увидел яркую звезду на небе.

Иван выбрался из ямы и огляделся. На поляне никого не было. Видимо, караул, который был выставлен чекистами, чтобы никто до ночи не подходил к яме-могиле, уже сняли.

Иван подошел к сосенке, присел и долго не мог надышаться воздухом. Кровь из раны уже не текла, запеклась. Он стянул гимнастерку, вырвал лоскут из подола рубахи и наложил на рану повязку.

В голове не было никаких мыслей, кроме одной: отомстить за Ольгу и Юрия. Как он это будет делать, Иван не решил, но то, что целью жизни его станет месть, – знал точно. А что еще ему оставалось?

А потом он пошел обратно по той же дороге, по которой их сюда везли. Еще затемно добрался до своей бывшей квартиры. Постучал. Долго не открывали. Постучал еще, настойчиво, громко.

– Кто? – наконец глухо раздалось из-за двери.

– Домовой комитет, – жестко произнес Иван.

– Зачем?

– Открывайте! – тоном, не терпящим возражений, гаркнул в дверь Голенищев-Кутузов, вспомнив слова домкомовцев, которые они говорили Ольге. – К нам поступили сведения, что вы у себя принимаете посторонних людей. Я, как председатель домкома, обязан проверить этот сигнал.

– Никого посторонних у нас нет, – ответили из-за двери.

– Открывайте немедленно, иначе мы будем вынуждены войти силой! – пнул он по двери носком сапога.

Через несколько мгновений дверь приоткрылась. Иван дернул дверь на себя, втолкнул в комнату мужичонку в подштанниках и прошел к оконной стене. Нагнулся, нашел заветный кирпич, ударил по нему кулаком. Мужичонка во все глаза смотрел на него. Хотел было спросить, что тот делает, но раздумал и промолчал. Уж больно грозен был ночной гость, представившийся председателем домового комитета. А Иван сунул ладонь в проем и вытащил документы и деньги, завернутые в тряпицу. У самого выхода обернулся:

– Скажешь кому – убью! – и вышел из квартиры, дверь которой мгновенно закрылась с двойным поворотом ключа. Спускаясь по лестнице, развернул тряпицу, достал документы и деньги. Метрику и деньги положил в один карман, паспортную и трудовую книжки – в другой. Теперь он снова был Петром Степановичем Головановым, мещанином города Великие Луки и разъездным торговым агентом.

Отчего-то вспомнился стих, что прочитал в подвале поручик Зинин, когда они с офицерами начали готовиться к побегу: