Выбор оружия - Фридрих Незнанский

Турецкий раскрыл папку с оттиснутой на обложке фирменной маркой агентства «Глория», перебрал собранные в ней документы. Наиболее важные места в них были выделены ярко-желтым фломастером.

Донесение «наружки»:

«23 июля. 14.20. Объект (Пономарев) вошел в 4-й подъезд здания ФСБ (б. КГБ) на Лубянке. Вышел в 16.10. С кем встречался, не установлено…»

Из расшифровки разговора Турецкого и Ермолаева-Бурбона 23 июля:

Турецкий. Откуда вы знаете, что Очкарик засветился?

Ермолаев. «Жучок».

Турецкий. «Жучки» с таким радиусом действия сбрасывают информацию импульсами. Даже если вы нашли частоту, вы не смогли бы ничего расшифровать. Значит, вы дали Никитину свой «жучок»? А что сделали с тем?

Ермолаев. Вы быстро соображаете. Разбил…"

На полях – почерком Дениса Грязнова: «Дорофеев информирован».

Донесение службы прослушивания:

"24 июля. 11.15. Звонок неустановленного мужчины по прямому телефону Дорофеева.

Неуст. мужч. Какие дела, Илья Наумович?

Дорофеев. Есть новости. Перезвоню через двадцать минут…

Из отчета «наружки»:

«24 июля. 11.35. Объект (Дорофеев) вышел в сопровождении телохранителя из Народного банка, в 11.38 позвонил из телефона-автомата. Говорил 4 минуты. Абонент и содержание разговора не зафиксированы…»

Из "информации об И. К. Никитине (собрана начальником службы безопасности Народного банка А. А. Пономаревым):

"В 1974 г. был уволен из штата Норильской комплексной геологоразведочной экспедиции (НКГРЭ) в связи с возбуждением против него уголовного дела по ст. 70, ч. 1 УК РСФСР… В конце 1975 г. вновь был привлечен к суду по той же статье. Направлен для обследования в институт им. Сербского. Установлен диагноз: вялотекущая шизофрения. Решением народного суда Октябрьского р-на г. Ленинграда отправлен для принудительного лечения в психиатрическую больницу г. Чистополя. Освобожден из больницы 30 мая 1976 г. 4 декабря 1976 г. за написание и распространение книги «Карающая психиатрия» осужден по ст. 70, ч. 2 УК РСФСР на 3 года лишения свободы и последующей ссылке на 5 лет. Срок наказания отбывал в Пермской области…

15 января 1978 г. решением Президиума Верховного Совета СССР был лишен советского гражданства и выдворен за пределы страны… По прибытии в Нью-Йорк дал интервью антисоветской газете «Новое русское слово». (Ксерокопия статьи прилагается)…"

Из интервью И. К. Никитина корреспонденту газеты «Новое русское слово» Анатолию Лимбергеру:

Вопрос. Вы знали, что в западных средствах массовой информации развернута кампания в защиту вас и ваших товарищей-диссидентов?

Ответ. Доходили очень смутные слухи.

Вопрос. Вы верили, что эта кампания приведет к вашему освобождению?

Ответ. Нет.

Вопрос. При каких обстоятельствах проходила ваша высылка из страны?

Ответ. Меня дернули из промзоны и, не завозя в лагерь, в чем был, привезли в «воронке» в аэропорт Перми. Посадили в грузовой самолет. Через два часа самолет приземлился на каком-то военном аэродроме. Меня перевели в другой самолет, тоже транспортный. Еще часа через три или чуть больше приземлились во Франкфурте-на-Майне. Здесь какой-то хмырь из консульства зачитал указ о лишении меня советского гражданства и выдворении из СССР и меня передали представителям американских властей.

Вопрос. Когда вас везли, вы чувствовали, что происходит что-то необычное?

Ответ. Сначала решил, что меня везут в Ленинград, чтобы припаять новый срок.

Вопрос. За что вам могли увеличить срок заключения?

Ответ. В лагере я не считал нужным скрывать свои взгляды на существующий в стране режим.

Вопрос. Когда вы поняли, что вас везут не на пересмотр дела и не на новый суд?

Ответ. Когда вылетели из Москвы. Я почувствовал это по тому, как изменялось отношение ко мне сопровождающих меня кагэбэшников. В их глазах из доходяги-зека я превращался в иностранца. Перед посадкой во Франкфурте они уже обращались ко мне на «вы».

Вопрос. Намерены ли вы и сейчас продолжать свою правозащитную деятельность?

Ответ. Нет.

Вопрос. Почему?

Ответ. Я не вижу в ней смысла.

Вопрос. Вы не верите, что движение за права человека в СССР и усилия мировой общественности способны ускорить падение коммунистического режима?

Ответ. Нет. Он рухнет, только когда сожрет сам себя…

А он мне нравится, подумал Турецкий. Да, нравится. Так и заявил: я сделал все, что мог, а теперь жрите сами себя. А я займусь своей жизнью. Но я никогда не прощу, что вы вышвырнули меня из моей родины, как паршивого котенка. Придет время, и я предъявлю свой счет. Мой счет: Имангда. Второй Талнах. Больше чем Талнах: руду можно черпать сверху, а не лезть на двухкилометровую глубину. Я вам в рот пихал этот кусок, этот золотой слиток! Не до того было? Сейчас будет до того. Я проложу дороги, построю город, пригоню сотни «катерпиллеров» и «като». И буду продавать свою руду Норильску. И буду диктовать свои цены. Вот ваша плата за мою несбывшуюся карьеру, за мою разрушенную семью, за мою испоганенную изгнанием жизнь. Счет подан, господа! Будем платить или как?

«А ведь платить – мне, – подумал Турецкий. – И Ирине. И Нинке. И Косте Меркулову. И обоим Грязновым. И всем нам. А за что? Да за то самое. За то, что каждый по отдельности был против, а все вместе за. За то, что в очередь на вступление в партию записывались, как на „Жигули“. За то, что Брежнева ругали на кухне, а не на площадях. И за отцов платим. И за себя. А детям или даже внукам – платить за нас. Никитин прав. Конечно же прав. Настоящий полковник!»

Так что же в итоге получается? Я, Гарри К. Никитин, получаю без конкуренции лицензию на разработку Имангды, скупаю за бесценок акции «Норильского никеля», а затем являю изумленной публике то самое чудо: второй Талнах – Имангду. Акции взлетают в сто раз, я их продаю, и на вырученные десять миллиардов долларов строю город. Хватит мне этих бабок? Наверное хватит.

Но!

Имангда – не туз козырный из рукава. Чтобы взорвать биржу, мало сказать, что это второй Талнах. Нужно это подтвердить. И очень серьезными документами.

Есть они у меня? Должны быть. Описания геологических маршрутов, моих маршрутов. Образцы руды, если я ее действительно нашел. Результаты анализов. Их я сдал, конечно, в архив экспедиции, обязан был сдать. Но копии и такие же образцы наверняка оставил себе. И они сейчас – в бывшем Ленинграде, у моей бывшей жены или там, где я жил после развода.