Дом-фантом в приданое - Татьяна Устинова

– Тебе нужно менять квартиру!

– Олеженька, я не могу ее поменять. Для этого нужен миллионсправок, а наш дом ни на одном плане не обозначен. Мы даже за свет не платим,потому что с нас не берут – не знают, куда перечислять. Я плачу вообще!… –Олимпиада закатила глаза. – То есть в сберкассу, и квитанции храню. Как зеницуока. Думаю, если придут выселять как неплательщиков, я сразу – раз и квитанциипокажу! И Люся так же платит, и все.

– Нет, но это невозможно! Что это такое, то тебя взорвали,то этот идиот с крыши грохнулся!

Олимпиада поставила перед ним чашку горячего кофе, приселарядом и аккуратно прислонилась. Олежка не любил, когда она прислоняласьслишком… активно.

– Но это же не я с крыши грохнулась! – рассудительно сказалаОлимпиада. – Пока, по крайней мере.

– Вот именно! – Олежка с шумом отхлебнул, обжегся и состуком вернул чашку на блюдце. Олимпиаде пришлось отодвинуться. – И вообще, мнене нравятся твои соседи и особенно эта, лимитчица с рынка!

– Я уже слышала, – сказала Олимпиада, которой вдруг надоелонепрерывно оправдываться. – Я уже слышала и ничего не могу с этим поделать.

– Все ты можешь! Ты можешь ей сказать, чтобы она сюда неприходила, и все дела.

Некоторое время они посидели молча, думая каждый свои думы.

Олимпиада думала что-то в том роде, что «мы выбираем, насвыбирают, как это часто не совпадает» – обычные женские мысли онесправедливости жизни. Вчера, похныкав немного, Олежка все-таки вернулся «всемью». Втащил в плохо открывающуюся дверь свой портфельчик, протиснулся сам исказал Олимпиаде Владимировне, что так ее любит, что готов все простить.

Что именно он должен прощать ей по такой своей большойлюбви, в чем она провинилась, Олимпиада на всякий случай уточнять не стала.Пришел, портфельчик принес, вот и хорошо.

Все– таки они знакомы уже три года -срок по нынешнимвременам очень большой, почти целая жизнь! Их познакомил Олимпиадин сокурсникпо университету на какой-то вечеринке, и Олежка сразу же стал за ней«ухаживать», то есть пригласил потанцевать и рассказал историю о том, какпрошлым летом ходил в поход и что именно там, в походе, с ним случилось.

Олимпиада тогда почти не слушала. Все было ясно.

Ясно, что она ему «понравилась» и что он тоже ей«понравился», и все остальное было лишь вопросом времени и интенсивностиритуальных танцев, которые танцуют все, прежде чем перейти «к делу».

Олежка пару раз пригласил ее в кафе, один раз в кино – ждалвозле кинотеатра с тремя гвоздичками цвета стяга Октябрьской революции, и весьсеанс Олимпиада продержала гвоздички на коленях и в конце концов один цветочеквсе же сломала.

За эти три свидания определилось самое главное.

Он не был хамом или недоумком, улыбался хорошей улыбкой, былна четыре года старше ее и уже работал, то есть «самостоятельный». Он ненакачивался до одури пивом и потом, во время прогулок, не отпрашивался заближайшую палатку пописать, в общем, не делал ничего такого, что вызывало бы унее отвращение, и Олимпиада Владимировна пригласила его к себе, где,собственно, все и «случилось».

«Случившееся» показалось ей немного скучным и каким-тослишком… стерильным. Олежка долго «готовился» – целовал ее мокрыми поцелуями,после которых очень хотелось вытереть губы, активно гладил по спине и – слегка– по груди, прижимался, чтобы она «почувствовала», и она вроде бы даже«чувствовала».

Невыносимую неловкость она списывала на то, что у нее неслишком много опыта в данном вопросе, и еще на то, что он… чужой человек. Ну,совсем чужой. Но ведь не вечно же он будет чужим, когда-то станет своим, и всеналадится, конечно, наладится!

Что именно и как именно должно налаживаться, она не оченьсебе представляла.

Олежка в конце концов стал своим. И ничего не изменилось.

Он приезжал, они ужинали, смотрели на диване телевизор иделали вид, что рассказывают друг другу о своих делах – ее совершенно неинтересовала его риелторская контора, а ему не было никакого дела до еекарьерных устремлений и Марины Петровны.

В постели Олимпиаде было скучно и грустно, и приходилось всевремя прикладывать массу ничем не вознаграждавшихся усилий для того, чтобывсе-таки поддерживать в себе некий интерес «к процессу».