Право безумной ночи - Алла Полянская

Тем более что документы он принес очень интересные. Это копии балансов, счетов, банковских выписок, и хотя названия фирм вымараны, выглядят документы так, словно это части нескольких головоломок — но на самом деле это единое целое, просто некоторых частей не хватает, а те, что есть, показывают картину, имя которой — криминал.

— Это откуда?

— Это? Ну, это у меня случайно, и… А что?

— Здесь не хватает многих документов, но какими бы они ни были, все это прикрывает схему выведения из оборота денег, с одной стороны, с другой — тупо дерибан через подставные фирмы. Их несколько, и то, что фирмы эти создавались чисто для получения откатов и извлечения дохода путем завышения расходной части, с одной стороны, и легализации этих денег — с другой, мне уже понятно даже при первичном ознакомлении с бумагами. Это статья, и не одна, и похоже, что хозяин фирмы понятия не имеет о том, что его, такого хитрого, грабит кто-то свой. Ну, вот вам первичное заключение. Если нужно расписать, что и как, понадобится время — часов шесть-семь, и названия фирм, и еще некоторые дополнительные сведения.

— Нет, мне достаточно и первичного заключения. Спасибо, Ольга Владимировна, вы мне очень помогли.

Он сбивчиво извиняется, забирает у меня папку с бумагами и поспешно откланивается. Пожалуй, впервые в жизни я вижу шефа в таком плачевном состоянии. Куда он мог вляпаться, хотела бы я знать? Правда, не сильно, у меня есть о чем печалиться и без него.

— Мне показалось или Серега в состоянии паники?

— Не показалось. Не знаю, куда он влез, но те документы — вернее, копии, которые он мне принес, — говорят о том, что есть некто, кто извлекает прибыль не совсем честно, и если эти бумаги увидят компетентные органы, кого-то очень основательно возьмут за яйца.

— Насколько основательно?

— Радикально. Причем, до суда этот гражданин вряд ли доживет, судя по тем суммам, которые фигурируют в банковских выписках и платежках.

— Вот черт… Серега всегда такой осторожный, даже слишком. А тут, слышу — напряженный голос, я такого у него давно не слышал. С того дня, как меня подстрелили на охоте. Позвоню-ка я ему, может, ему помощь нужна.

Он выходит, а я плотнее укутываюсь в плед. Да пропади оно пропадом, чтобы я думала о том, что там у шефа стряслось! Они с его папашей — абсолютно одного поля ягоды, оба наглые, уверенные, что весь мир принадлежит только им, избалованные и не привыкшие ни с кем считаться. И если бы я не была так сильно нужна шефу, он бы меня давно уволил — но я не позволяю ему влипнуть в дерьмо. Ведь к нему многие обращаются за инвестициями, и просчитать прибыльность проекта, исходя из имеющихся данных и планируемых вливаний, может любой мало-мальски профессиональный аналитик. Но вот увидеть за цифрами самую суть — это могу только я.

— Говорит, все у него в порядке. Но я же слышал…

— Валера, он из тех, кто не будет рассказывать направо-налево о своих проблемах. Думаю, завтра он все обдумает, пригрузит меня этими бумажками более основательно, и я найду ответ. Если он решит довериться, конечно, — но может и сделать вид, что ничего не было, и, если честно, я бы предпочла второй вариант. Слишком горячим может оказаться дело, особенно если среди фирм фигурируют те, о которых я сейчас думаю.

— Какие?

— Не хочу, незачем нам это обсуждать. Просто поверь мне на слово: есть граждане, вполне благопристойные на первый и даже на второй взгляд, но я знаю, кто они. Вернее, кем были и что делали двадцать лет назад, например. И ввязываться в танцы с волками у меня нет ни малейшего желания, понимаешь? А твой брат может до конца всего этого и не понимать.

— Вполне может быть. Оль…

— Что?

— Может, съездим куда-нибудь?

— Сейчас?!

— Ну да. Еще не поздно, всего-то восьмой час, можем просто поехать погулять. Посидим в кафе, мороженого поедим.

— Мальчишек надо взять.

— Зачем? Они на работе. Или ты всегда гуляешь только с детьми?

Нет, мы с Марконовым иногда ходим в театр, иногда — в кино, он берет меня с собой или же спрашивает, куда бы мне хотелось — но мне всегда кажется, что ему все это неинтересно, он просто хочет сделать мне приятное, и если бы не я, он занимался бы какими-то своими делами. Но мы не берем с собой детей, это правда. У него двое сыновей, старше моих, и я их никогда не видела. А мои дети — это мои дети, он признает, что они есть, и не более того.

— Нет, просто раз уж мы собираемся в кафе…

— Оль!

Он смотрит на меня не отрываясь, и мне очень неуютно под его взглядом. Я не хочу ничего такого, потому что мне нечего ему предложить. Есть он, есть я — и есть Виталий Марконов, сукин сын, трахающий молодую красивую телку в далекой Испании и вообще не вспоминающий обо мне. И есть боль от осознания такого вот положения вещей. И эта боль рубит все, что могло бы быть, возможно, потому что никто мне не нужен, кроме Марконова. Это его волосы я хочу гладить, это его я бы целовала так нежно, словно жить осталось всего пару дней. Это с ним бы я хотела просыпаться по утрам — все утра, которые мне еще остались. И по-другому не будет.

— Что?

— Считай, что я приглашаю тебя на свидание.

Ну, что-то я и сама понимаю — все-таки дожила почти до сороковника не в вакууме, и меня приглашали на свидания. Другое дело, что я непригодна ни для каких свиданий — просто на том основании, что они ничем не заканчиваются. В смысле, ничем из того, ради чего их, собственно, затевают.

— Понимаешь, я…

— Любишь какого-то другого мужика, который не отвечает тебе взаимностью.

Я уставилась на него, не в силах ответить. Он одной фразой в точности описал то, что происходит в моей жизни последние месяцы. Вот так — всю мою боль вместил в одну короткую фразу. А мне казалось, что это невозможно, потому что боль такая большая и постоянная.

— Я не думаю, что ты можешь…

— Ага, судить об этом я не могу. Но ты не забывай, как мы с тобой познакомились. И вряд ли боль в спине стала единственной причиной, по которой ты решила сигануть с моста. Нет, ты любишь этого сукина сына Марконова — видел я его фотографии в Интернете, как же! Ты его любишь, а он держит тебя на расстоянии — ни да, ни нет. А тут еще дети бузят, и на работе без продыху, и личной жизни никакой, и спина — это уж как вишенка на этом адском торте. Оль, жизнь — сегодня! Не вчера, не завтра — сегодня! А ты бездарно прозевала ее и продолжаешь класть на себя болт, а ведь ни один день, ни одна секунда к тебе не вернется. Жизнь проходит — твоя жизнь, и пока все живут, ты совершаешь некий мрачный подвиг. Может, хватит уже? Любишь его? Люби на здоровье, но сидеть и ждать, пока он к тебе снизойдет, если вообще снизойдет, — глупо, вот как хочешь!

— Ты не понимаешь.

— Я-то? Я изучал эпохи, Оль. Через мои руки прошли вещи, которым тысячи лет, и эти вещи остались, а люди, создавшие их, — ушли. Ты думаешь, они не любили, не страдали, не болели? Но их нет. И тебя не будет, и меня — в сухом остатке. Но то, что нам отпущено, мы не имеем никакого права спускать в унитаз.