Неуловимая коллекция - Валерий Гусев

Я ткнул туда носком сапога и почувствовал что-то твердое. Когда мы его, это твердое, раскопали, оно оказалось обрезком водопроводной трубы длиной метра полтора.

– Эй! - позвал нас дядя Федор. - Чего вы там застряли? Подкоп ведете?

«Не подкоп, дядя Федор, - подумал я, - тут все проще».

Мы вышли из-за гаража и показали ему обломок доски. Дядя Федор взглянул на него, на вдавлину со следами масла и сразу же сказал:

– Пятка домкрата отпечаталась.

Тогда Алешка протянул ему железяку, извлеченную из сугроба.

Дядя Федор взял ее в руки, покачал увесисто и еще увереннее высказался:

– Вот теперь все ясно. Этой бы трубой да кому-нибудь по башке. - Подумал, поскреб под шапкой затылок и решил: - Пошли-ка проверим. Проведем этот… как его? Следственный эксперимент.

Следственный эксперимент удался. По закону Архимеда. Или Пифагора.

Дядя Федор подсунул железяку под заднюю стенку гаража, крякнул, приналег - и она, скрипя и похрустывая, приподнялась настолько, что я без труда вставил в образовавшуюся щель домкрат, а Лешка втиснул под его пятку тот самый обрезок доски.

– Давай! - скомандовал дядя Федор.

Он отошел на два шага в сторону и стал там, волнуясь так, будто руководил первым испытанием свечи Яблочкова.

Я завертел ручку домкрата, и задняя часть гаража начала послушно подниматься.

– Хорош! - остановил меня дядя Федор. - Вполне достаточно.

Да, вполне достаточно, чтобы вытащить в эту дыру чемодан и сверток. И вообще все, что подвернется под жадную руку.

Удовлетворенный экспериментом дядя Федор сдвинул на затылок свой малахай с ушами и почему-то задумался.

– Вы чего, дядь Федь? - спросил я. - Расстроились?

– Думаю, - ответил он не сразу. - Рассуждаю о правах человека.

Мы одновременно открыли рты и навострили уши. Какой-то неожиданный поворот намечался в сложившейся ситуации.

– У меня Степка из восьмой квартиры канистру масла занимал, - продолжил задумчиво дядя Федор. - Два года уже прошло, а все не отдает.

Алешка подмигнул мне и незаметно, как он думал, постучал себя пальцем по виску.

– Не, - сказал дядя Федор, уловив его жест или услыхав стук. - Не в этом дело. Канистра с маслом у него есть, я знаю. В его «ракушке» стоит. А сам Степка - в отъезде. Имею я право ее забрать? Как думаете?

Ах, вот при чем здесь права человека. Особенно такого, как дядя Федор.

– Ну, вообще-то… - неуверенно высказались мы. - При определенных условиях…

Дядя Федор этот жалкий лепет принял за одобрение и согласие.

– Пошли! - сказал он решительно. - Честно! Заберем масло! Имею право! Ведь не отдаст добром! Поможете?

Мама часто говорит, что дурные примеры заразительны. Теперь я с ней согласен. Из-за этой злосчастной коллекции какая-то цепочка воровства получается. И главное, в нее включаются и честные до этого люди. Мы, например, профессионально врать стали. А добряк дядя Федор готов кражу совершить.

– Сейчас мы с вами, - он вовсю размечтался, - подберемся к Степкиной «ракушке», приподнимем сзади ее и - раз!

Мы промолчали, глядя себе под ноги.

– И - раз! - напористо повторил дядя Федор, пытаясь заразить нас своим энтузиазмом и сделать соучастниками. - Поняли?

Мы еще ниже потупили очи и переступили с ноги на ногу.

– И - два! - подсказал дядя Федор, несколько обеспокоенный нашей вялой реакцией. - «Ракушку» поднимаем, масло изымаем. Здорово?

Я подумал - сколько мы уже наврали за это время… Но воровать не будем. Эту грань мы не перейдем. А Лешка, прочитав мои мысли, так сказал, использовав Гошину лексику:

– В натуре. Типа того. Блин.

Невнятно, но по существу. И дядя Федор его понял. По интонации, наверное.

– Вот так, да? - горько обиделся он. - Как что - помоги нам, Федя. А как не так, так ну его на фиг, да? - Он сдернул с головы шапку и ударил ее оземь.

Что слова, что действие - достаточно выразительные.

И тут нам стало совестно. Ведь верно: дядя Федор - бескорыстный человек. Всем помогает, даже когда его не просят. А мы… Словом, мы переглянулись и согласились. К тому же масло ведь ему Степан из восьмой квартиры должен. Два года уже.

На дворе меж тем сгустились сумерки. Ранние, зимние. Солнце упало за дальние дома, а в ближних зажглись окна. Там уже «добры люди» пили чай и включали телевизоры. И о проблемах криминала узнавали только с их экранов. Не то что мы, окунувшиеся в самую гущу преступных событий.

Дядя Федор поднял шапку, смахнул с нее снег и вернул на прежнее место. На голову то есть, а не на землю. Вроде как бы подал сигнал к действию.

Мы взяли трубу, доску, домкрат и перенесли эти воровские инструменты к соседней «ракушке» Но дядя Федор все еще таил обиду, она обжигала его доброе сердце.

– Совестливые больно, - ворчал он, устанавливая домкрат. - Как ихнюю машину с пустым баком гонять, так вот они, нарисовались. А как Федору помочь - так их нету.

Из-за этой обиды он задрал гараж Степана так, что чуть не перевернул его на спину. Теперь не то что канистру можно было вытащить, а и саму машину задним ходом выгнать на простор. Конечно, я немного преувеличил. От страха, наверное.

Дядя Федор стал на четвереньки и, как ящерица в норку, дрыгая ногами, шмыгнул в темное нутро гаража.

– Посветили бы, соучастники, - глухо проворчал он и задним ходом выбрался обратно, волоча за собой алюминиевую канистру.

– Вот она, родная, - довольно сказал дядя Федор. - Теперь в расчете. - И вдруг нахмурился: - А это что?

«Это что» оказалось зацепившейся за горлышко канистры веревкой. Она тянулась внутрь гаража и где-то там, наверное, кончалась. И где-то в другом месте мы ее уже видели.

Лешка толкнул меня в бок и, подмигнув, приложил палец к губам. Но я уже и без его сигналов вспомнил, где эту лохматую веревку видел. Ею был обмотан сверток с саблями. С теми самыми, которые всю жизнь, не отходя от мольберта, собирал Собакин. Которые украл у него Карабас по фамилии Толстой. Которые спер у него пьяница по фамилии Фролякин. У которого похитил их бандит Вадик. А у Вадика - кто?

Мне захотелось плюнуть изо всех сил, сесть на снег и тоскливо завыть в полный голос. Так мне это все надоело! Да пропади она пропадом, эта коллекция! Вместе со всеми этими жуликами. Воруют, воруют - и все им мало. Ненасытные! Когда же это кончится? Когда они наворуют столько, что скажут с облегчением: все, хватит?!

Никогда! Всегда будут люди, которым все время чего-нибудь мало. И всегда будут люди, которые будут бить их по жадным рукам. Вроде нашего папочки и его орлов-сыщиков. А мы что, хуже, что ли?